Золовка дарит мне свои картины и обижается, что они пылятся в кладовке

У каждого человека есть право на хобби. Рисовать, вязать, лепить из глины, выжигать по дереву — пожалуйста, самовыражайтесь. Но когда твоё хобби становится чьей-то проблемой — вот тут начинаются сложности.

Я замужем за Димой одиннадцать лет, у нас двое детей. Мы живём в трёхкомнатной квартире, которую обустраивали с любовью: скандинавский минимализм, светлые стены, много воздуха и пространства.

И есть у моего мужа сестра. Оксана. Ей сорок два, она не замужем, работает бухгалтером. А в свободное время пишет картины.

Вот с этих картин всё и началось.

Оксана увлеклась живописью лет семь назад. Пошла на курсы, купила мольберт, краски, кисти. Семья поддержала — здорово же, творческое развитие, самореализация. Свекровь хвалила, Дима восхищался, я улыбалась и кивала.

Проблема в том, что картины Оксаны... как бы это сказать помягче... специфические.

Она работает в стиле, который сама называет «интуитивный экспрессионизм». На практике это означает яркие, кричащие цвета, странные формы и композиции, от которых у меня начинает болеть голова. Представьте оранжевое небо, фиолетовое дерево и зелёное солнце. Или портрет, где у человека глаза на разных уровнях, а нос почему-то сбоку.

Я не искусствовед. Может, это гениально. Но мне не нравится. Физически не нравится — я не могу на это смотреть без дискомфорта.

И вот эти картины Оксана дарит нам. Регулярно. На каждый праздник.

Первую мы получили на новоселье, семь лет назад. Огромное полотно — метр на семьдесят сантиметров — с абстрактной композицией в красно-чёрных тонах.

— Это «Страсть», — торжественно объявила Оксана. — Для вашей спальни.

Я представила эту «Страсть» над нашей кроватью и внутренне содрогнулась.

— Спасибо, Оксана, очень... выразительно, — выдавила я.

— Правда нравится? Я три месяца работала!

— Очень необычно.

Картина отправилась в кладовку. Дима обещал повесить, но как-то не сложилось. Я не напоминала.

Через полгода — день рождения Димы. Оксана вручает ещё одну картину. «Мужская сила» — синие и серые мазки, складывающиеся во что-то отдалённо напоминающее торс.

— Для кабинета! — сияет Оксана.

У нас нет кабинета. Есть детская, спальня и гостиная. Картина отправляется к первой.

Потом был Новый год. Потом мой день рождения. Потом рождение Полины. На каждое событие — картина. Иногда две.

За семь лет у нас накопилось девятнадцать работ Оксаны. Девятнадцать. Они занимают половину кладовки, стоят стопкой у стены, некоторые уже запылились.

А на стенах нашей квартиры не висит ни одна.

Первые годы Оксана не спрашивала. Дарила и дарила, видимо, думая, что мы развешиваем. Но три года назад она пришла к нам в гости и... заметила.

— А где мои картины? — спросила она, оглядывая пустые стены.

— Мы ещё не определились с размещением, — ответил Дима.

— За четыре года?

— Ну, понимаешь, ремонт, дети, всё никак...

Оксана замолчала, но я видела её лицо. Обида. Настоящая, глубокая обида.

С тех пор она спрашивала каждый раз. Приходила в гости и сканировала взглядом стены. Делала замечания:

— У вас тут пустое место. Идеально для «Рассвета над пропастью».

— Над диваном просится что-то яркое. Помнишь «Танец огня»?

— В детской так скучно. Я же дарила «Сказочный лес»!

«Сказочный лес» — это картина, от которой Ваня в три года расплакался. Деревья там похожи на скрюченные руки, а небо — болезненного жёлто-зелёного цвета. Какие уж тут сказки.

Я пыталась мягко объяснить.

— Оксана, понимаешь, у нас интерьер в светлых тонах, а твои работы очень насыщенные...

— Именно! Они добавят жизни! У вас же больница, а не квартира — всё белое, стерильное.

— Нам нравится минимализм.

— Минимализм — это отсутствие вкуса, возведённое в принцип, — отрезала Оксана.

Разговор зашёл в тупик.

Дима пытался быть посредником, но получалось плохо.

— Мариш, ну давай хоть одну повесим? В коридоре, где никто не видит?

— Дима, это наш дом. Я хочу, чтобы мне было комфортно в каждом углу.

— Но это же моя сестра...

— Я понимаю. Но её картины мне не нравятся. Это не преступление — иметь другой вкус.

— Она обидится.

— Она уже обиделась. И будет обижаться дальше, потому что я не собираюсь превращать квартиру в галерею того, что мне неприятно.

Дима вздыхал и уходил. Конфликт между мной и Оксаной становился конфликтом между мной и мужем.

Кульминация случилась на прошлой неделе.

Оксана пришла на день рождения Полины. С картиной, разумеется. «Детство» — розово-бирюзовые пятна, в центре что-то похожее на лицо с огромными глазами.

— Для Полиночки! Повесите над её кроватью!

Полина посмотрела на картину и спряталась за меня.

— Мама, она страшная, — прошептала дочь.

Оксана услышала. Её лицо окаменело.

— Страшная? Это — страшное?

— Оксана, она маленькая, дети иначе воспринимают... — начала я.

— Это ты её научила! — Оксана повернулась ко мне. — Ты никогда не ценила моё творчество! Думаешь, я не знаю, что все мои картины гниют в кладовке?

— Они не гниют, там сухо...

— Не юли! Ты ненавидишь мои работы!

— Я их не ненавижу, просто...

— Просто что? Просто они недостаточно хороши для твоей стерильной квартиры? Просто ты считаешь себя лучше? Просто ты всегда презирала меня?

Гости замерли. Свекровь сидела с открытым ртом. Дима переводил взгляд с меня на сестру.

— Оксана, давай поговорим спокойно...

— Я семь лет дарю вам частичку своей души! Семь лет! И всё это время ты складываешь их в чулан, как мусор!

— Это не мусор. Но это и не то, что я хочу видеть каждый день в своём доме. Прости, но это правда.

Оксана схватила только что подаренную картину и прижала к груди.

— Значит, так? Правда? Ну тогда вот тебе правда: ты — бездушная мещанка, которая ничего не понимает в искусстве! У тебя глаза есть, но ты слепая!

Она выбежала из квартиры, хлопнув дверью. Праздник был испорчен.

Вечером мы с Димой сидели на кухне.

— Ты должна была промолчать, — сказал он.

— Что?

— Промолчать. Принять картину, сказать спасибо, потом убрать. Как обычно.

— Как обычно? Дима, я семь лет молчу! Семь лет принимаю подарки, которые мне не нужны, и вру, что они мне нравятся!

— Это называется «вежливость».

— Нет, это называется «ложь». И посмотри, к чему она привела — Оксана уверена, что я обязана вешать её картины. Потому что я ни разу честно не сказала, что они мне не по вкусу.

— Теперь сказала. И что, стало лучше?

Я замолчала. Нет, лучше не стало. Оксана обижена, свекровь наверняка на её стороне, Дима смотрит на меня с укором.

— Ты хотя бы понимаешь мою позицию? — спросила я. — Или я просто злодейка, которая обидела твою сестру?

Дима долго молчал.

— Понимаю, — сказал он наконец. — Картины правда... своеобразные. И я тоже не хочу их на стенах. Но это моя сестра. Она ранимая. Живопись — единственное, что у неё есть.

— Именно поэтому ей нужна честность, а не ложная похвала. Дима, она не ребёнок. Ей сорок два. Если она хочет развиваться как художник — ей нужна реальная обратная связь.

— Ты искусствовед?

— Нет. Но я честный человек, который имеет право на своё мнение.

Прошла неделя. Оксана не звонила, не писала. Свекровь позвонила один раз — сообщить, что Оксана «очень переживает» и что я «могла бы быть помягче».

Я не собиралась извиняться. Но и оставлять всё так не хотелось.

В субботу я поехала к Оксане. Одна.

Она открыла дверь с опухшими глазами.

— Что тебе нужно?

— Поговорить. Можно войти?

Она помедлила, но отступила.

Квартира Оксаны была увешана картинами. Каждая стена, каждый угол. Яркие, кричащие, странные. И знаете — там, в её пространстве, они смотрелись органично. Это был её мир, её стиль.

— Оксана, — сказала я, садясь на диван. — Я не хотела тебя обидеть. Но и врать больше не хочу.

— Ты уже всё сказала.

— Не всё. Послушай меня, пожалуйста.

Она села напротив, скрестив руки.

— Твои картины — это ты. Твоё видение, твои эмоции. Они яркие, необычные, запоминающиеся. Но они — не я. Мне комфортно в другом окружении. Это не значит, что твои работы плохие. Это значит, что у нас разные вкусы.

— Тогда зачем принимала подарки?

— Потому что не хотела обидеть. Потому что ты — сестра моего мужа. Потому что мне казалось, так будет лучше для всех.

— Лучше? Я семь лет жила в иллюзии!

— Да. И это моя вина. Я должна была сказать правду сразу. Честно: «Оксана, спасибо, но это не мой стиль». Тогда бы ты не тратила силы и материалы на подарки, которые не нужны.

Оксана молчала. По её лицу было видно, что она борется с собой.

— Я думала, вам нравится, — сказала она наконец. — Думала, что мои работы висят у вас, что племянники засыпают, глядя на мои картины...

— Прости. Это было нечестно с моей стороны.

Мы сидели в тишине. За окном темнело.

— Значит, всё зря? — спросила Оксана. — Семь лет работы?

— Не зря. Посмотри на свою квартиру — она живая, яркая, она — ты. Есть люди, которым это близко. Просто мы с Димой — не эти люди.

— Дима тоже?..

— Он тебя любит. Но вкусы у нас с ним похожи.

Оксана смотрела на стену, где висела огромная абстракция.

— Может, мне бросить?

— Нет! Господи, нет. Ты любишь это делать — продолжай. Но дари свои работы тем, кто их оценит. Продавай, участвуй в выставках. Есть ведь люди, которым это близко?

Она кивнула:

— На курсах хвалят. И в группе художников в интернете.

— Вот. А семье дари что-то другое. Торт, цветы, билеты в кино. То, что объединяет, а не разделяет.

Оксана усмехнулась. Впервые за этот разговор.

— Странный совет от человека, который семь лет меня обманывал.

— Я учусь быть честной. Лучше поздно, чем никогда.

Мы просидели ещё час. Пили чай, говорили — впервые за одиннадцать лет по-настоящему. Не как родственницы, которые терпят друг друга, а как два взрослых человека.

Уходя, я остановилась у двери.

— Оксана, а та маленькая картина — с синими цветами в углу — она у тебя ещё есть?

— Есть. 

— Она мне нравится. Правда нравится. Можно её купить?

Оксана смотрела на меня с недоверием.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Она спокойная, нежная. Подойдёт в нашу спальню.

Она молчала несколько секунд. Потом улыбнулась — впервые за всё время.

— Подарю. Честно подарю.

Теперь в нашей спальне висит одна картина Оксаны. Маленькая, с синими цветами. Она мне действительно нравится. А восемнадцать остальных мы честно вернули — пусть найдут своих ценителей.