«Зубы не ноги, без них ходить можно! А вот без детей семья — не семья», — безапелляционно заявила свекровь

Говорят, что самый страшный сон молодоженов — это когда теща и свекровь ненавидят друг друга, перетягивая одеяло на себя. Я вам скажу со всей ответственностью: это ложь. Самый страшный, леденящий душу сон — это когда они становятся лучшими подругами, объединенными одной навязчивой идеей.

Мы с Вадимом поженились всего два месяца назад. Свадьба была веселой, шумной, именно такой, как мы хотели. Медовый месяц мы провели в горах, наслаждаясь тишиной и друг другом. 

Мы вернулись в нашу уютную ипотечную двушку, полные планов, амбиций и надежд на будущее. Мы оба хотели детей. Честно хотели. Мы обсуждали имена, спорили, в какую секцию отдадим сына или дочь. 

Но мы люди современные, ответственные и привыкшие планировать свою жизнь. Вадиму тридцать, мне двадцать семь. Мы решили: сначала полное обследование организма, закрытие всех медицинских вопросов, курс витаминов, и только потом — беременность.

Главной моей проблемой с детства были зубы. Генетика досталась мне не самая удачная: эмаль тонкая, склонность к воспалениям высокая. Перед тем как решиться на такой серьезный шаг, как материнство, я пошла к проверенному стоматологу на полную диагностику. 

Вердикт врача прозвучал как приговор: «Марина, ситуация сложная. У вас три скрытых пульпита, две кисты на корнях, которые могут лопнуть в любой момент, и две сложные ретинированные «восьмерки», которые давят на зубной ряд. Плюс, скорее всего, один зуб спасти не удастся, нужен имплант». 

Врач посмотрел на меня поверх очков и добавил строго: «Лечить это надо сейчас, Марина. Немедленно. Здесь нужен рентген, сильная анестезия, несколько курсов антибиотиков и хирургическое вмешательство. Во время беременности это огромный риск для плода. А если у вас разболится зуб с кистой на пятом месяце — вы на стену полезете, а мы будем связаны по рукам и ногам».

Мы с Вадимом сели, посчитали бюджет и время. Получалось, что на полное приведение моего рта в порядок уйдет минимум полгода, а то и восемь месяцев, учитывая приживление импланта. Мы согласились, что это разумно. Логично? Абсолютно. Безопасно? Безусловно.

Но мы забыли учесть один критически важный фактор — фактор «Нетерпеливых Бабушек».

Моя мама, Анна Петровна, и мама Вадима, Нина Сергеевна, нашли друг друга на нашей свадьбе. Они выпили шампанского, поплакали во время первого танца, обнялись и, видимо, прямо там, под крики «Горько!», заключили тайный пакт: «Внуки любой ценой и как можно скорее».

Первый месяц они действовали партизанскими методами, прощупывая почву. Мама звонила мне по вечерам, начиная разговор издалека: — Мариночка, как дела на работе? А я тут сегодня сон видела такой чудесный... Вода чистая-чистая, прозрачная. И рыба в ней плавает. Огромная такая, золотая щука! Прямо в руки мне плывет. Я сонник открыла — это к беременности, доча. Точно тебе говорю. Ты тест не делала? Может, тебя на солененькое тянет?

— Мам, нет, — устало отвечала я, прикладывая лед к щеке после очередного визита к врачу. — Мы предохраняемся. Я лечу зубы, мне вчера десну резали.

— Ой, зубы... — в голосе мамы звучало пренебрежение. — Вечно ты проблемы на пустом месте ищешь. В наше время в поле рожали, зубы на ниточку привязывали и дергали, и ничего. А ты все выдумываешь, лишь бы ответственность на себя не брать.

Нина Сергеевна, женщина более прямолинейная, действовала через сына.

— Вадик, ты слышал? У тети Любы с третьего подъезда внучка родилась. Алисой назвали. Такая куколка, щечки пухлые! Тетя Люба ходит гордая, коляску катает. А вы все тянете. Смотри, сынок, время идет, здоровье уходит.

Вадим пытался отшучиваться, переводил тему, но я видела, как напрягаются его плечи после каждого такого разговора.

На второй месяц началась открытая интервенция. Партизанская война закончилась, они объединились в мощную коалицию под негласным кодовым названием «Даешь демографию».

В субботу утром, когда мы планировали отоспаться после тяжелой рабочей недели, раздался настойчивый, требовательный звонок в дверь. Мы никого не ждали. На пороге стояли обе мамы. В руках у них были объемные пакеты, а на лицах читалась решимость крестоносцев, идущих освобождать Иерусалим.

— Мы к вам на чай! — бодро и безапелляционно объявила Нина Сергеевна, буквально отодвигая Вадима плечом и проходя в кухню.

— И поговорить серьезно, по душам! — добавила моя мама, многозначительно подняв брови и выкладывая на стол огромный торт «Наполеон».

Мы с Вадимом переглянулись. Утро обещало быть не просто томным, а удушающим. Мы сели за стол. Мамы перемигивались, как школьницы, затеявшие шалость.

— Дети, — начала Нина Сергеевна торжественным тоном, словно зачитывала указ. — Мы тут с Анечкой посоветовались, все обсудили и решили. Хватит тянуть резину. Нам нужны внуки. Мы не молодеем. Сегодня давление в норме, а завтра — криз. Суставы крутит, погода меняется... Мы хотим успеть понянчить, пока силы есть, пока можем коляску поднять.

— Мы работаем над этим вопросом, мама, — спокойно, но твердо ответил Вадим, накрывая мою руку своей. — Мы планируем детей. Но не прямо сейчас. Через полгода.

— А когда?! — вдруг взвизгнула мама, теряя благодушный настрой. — Когда рак на горе свистнет? Марина, очнись! Тебе двадцать семь лет! Это уже старородящая по советским меркам! В двадцать семь у нормальных женщин уже двое детей в школу идут! Часики-то тикают! Тик-так, тик-так, слышишь?

Меня передернуло от этой пошлой фразы про часики.

— Мама, сейчас не советское время, слава богу. Женщины рожают и в тридцать, и в сорок, и это нормально. У меня план лечения у стоматолога расписан до декабря. Это не просто пломбы поставить. Мне будут выпиливать зубы из кости, колоть сильные антибиотики, делать рентген несколько раз. Вы хотите, чтобы я беременная травила ребенка лекарствами? Или чтобы я падала в обморок от боли?

И тут они выдали аргумент, от которого у меня чуть челюсть (та самая, ноющая после укола) не отпала.

— Зубы — это блажь! — махнула рукой моя мама, словно отгоняя назойливую муху. — Подумаешь, кариес. У меня во время беременности три зуба выкрошилось, ходила щербатая, и ничего, живая! Отец меня и такую любил!

— Вот именно! — с энтузиазмом подхватила свекровь. — Зубы — дело наживное. Можно и потом вставить, сейчас технологии какие! А ребенок — это дар Божий. Дал Бог зайку — даст и лужайку, и зубы новые! А ты просто эгоистка, Марина. Ты себя жалеешь. Боишься фигуру испортить, растяжки заработать, вот и прикрываешься стоматологом, как щитом.

Я почувствовала, как внутри начинает закипать холодная ярость.

— Я не фигуру боюсь испортить, — произнесла я, стараясь не повышать голос, хотя это давалось с трудом. — Я боюсь острой, невыносимой боли, которую нельзя будет купировать нормальным обезболивающим, потому что оно проникает через плаценту! Я боюсь инфекции! Вы хоть понимаете, что такое киста в десне?! Это мешок с гноем! Это хроническое воспаление, которое идет в кровь! К ребенку! Это риск внутриутробной инфекции!

— Ой, не нагнетай! — поморщилась мама. — Вечно ты драматизируешь. Пополощешь ромашкой, содой с солью, и все пройдет. Мы терпели, и ты потерпишь. Женская доля — терпеть ради новой жизни. Главное — родить. Вадиму нужен наследник, продолжатель фамилии!

Я посмотрела на мужа. Вадим сидел красный, на его скулах ходили желваки. Он сжимал кулаки под столом так, что побелели костяшки.

— Мама, Анна Петровна, прекратите немедленно, — сказал он жестко, голосом, который я раньше редко слышала. — Мы сами решим, когда и кого нам рожать. Здоровье Марины для меня абсолютный приоритет. Я не хочу, чтобы моя жена мучилась и рисковала собой ради ваших желаний поиграть в бабушек.

— Подкаблучник! — хором, словно репетировали, выдохнули мамы.

Нина Сергеевна полезла в свою необъятную сумку и торжествующе достала оттуда... вязаные пинетки. Ярко-голубые, с белыми помпонами.

— Вот. Я вязала ночами. Глаза ломала, спину гнула. Думала, обрадую. А вы... вы плюете нам в душу! — она театрально всхлипнула, прижав пинетки к груди. — Мы для вас живем! Мы все силы положили, чтобы вас вырастить! А вы только о своих зубах думаете! О своем комфорте! 

Мама тут же поддержала атаку:

— У соседки Ленка, одноклассница твоя, уже второго ждет, а они поженились позже вас на полгода! Стыдоба! Люди спрашивают на улице: «Ну что, Аня, когда внуки?», а мне и сказать нечего! Я глаза прячу! Вру, что вы карьеру строите, что ипотеку гасите. А вы просто... пустые. Пустоцветы!

Слово «пустоцветы» повисло в воздухе, тяжелое и липкое. Это стало последней каплей. Мое терпение лопнуло с громким звоном. Я встала из-за стола.

— Вон, — тихо сказала я.

Мамы замерли. Нина Сергеевна с пинетками, моя мама с куском торта на вилке.

— Что? — переспросила свекровь, не веря своим ушам.

— Вон из моего дома. Обе. Прямо сейчас.

— Ты... ты выгоняешь родную мать?! — ахнула Анна Петровна, хватаясь за сердце. — Из-за правды?!

— Из-за того, что вы лезете в нашу постель, в мою матку и в мой рот! — закричала я так, что заболел свежий шов на десне. — Это мое тело! Мое здоровье! Моя жизнь! Я не инкубатор для ваших хотелок! Я не средство для повышения вашего социального статуса перед соседками! Я живой человек, которому больно!

— Вадим! Уйми свою истеричку! Она совсем стыд потеряла! — взвизгнула свекровь, обращаясь к сыну за защитой.

Вадим молча встал рядом со мной, положил руку мне на плечо, демонстрируя полное единство.

— Мама, Анна Петровна, уходите. Марина права. Вы перешли все границы дозволенного. Мы вас любим, но этот психологический терроризм терпеть больше не будем. Ключи, которые я вам дал «на всякий случай», положите на тумбочку.

Мамы уходили с боем. Это было похоже на отступление разбитой армии, которая огрызается напоследок. Они причитали, хватались за сердце, пили корвалол прямо из горлышка, пророчили нам одинокую безрадостную старость и тот самый пресловутый стакан воды, который некому будет подать.

Мама, уже стоя в дверях, обернулась и с ненавистью крикнула:

— Вот останешься без зубов, старая и бездетная, и муж от тебя уйдет к молодой и плодовитой! Тогда поймешь! Вспомнишь мать, да поздно будет! На коленях приползешь!

Когда дверь наконец захлопнулась и щелкнул замок, я сползла по стене на пол в прихожей. Меня трясло. Слезы текли градом, смывая косметику. Вадим сел рядом прямо на грязный коврик, притянул меня к себе, гладил по голове, по спине.

— Ну все, все... Ушли. Тихо. Мы одни.

— Вадим, я не хочу, — шептала я, давясь слезами. — Я вообще не хочу рожать. Ни сейчас, ни потом. Они отбили все желание. Я теперь думаю о ребенке, и мне тошно. Мне страшно. Я представляю, как они будут лезть в воспитание, как будут критиковать каждый мой шаг, как будут приходить без звонка и проверять пыль. Как будут кормить младенца салом в три месяца, потому что «мы так делали и выросли здоровыми». Я не выдержу этого прессинга. Я сойду с ума.

Вадим помолчал минуту, глядя на закрытую дверь.

— Мы переедем, — сказал он вдруг твердо.

— Что? — я подняла на него заплаканные глаза.

— Мы продадим эту квартиру. И купим другую. В другом районе. На другом конце города. Или даже в пригороде, в закрытом поселке. Подальше от них. Чтобы ехать было долго и лень.

— Ты серьезно? Бросишь маму? Они же нас проклянут.

— Я не бросаю маму. Я спасаю нашу семью, Марина. Если мы останемся здесь, в зоне их досягаемости, они нас разведут. Или сведут с ума. Они не дадут нам жизни. Марин, я хочу ребенка от тебя. Очень хочу. Но только тогда, когда ты будешь здорова, когда у тебя ничего не будет болеть и когда ты будешь спокойна. И если для этого надо построить крепость, сменить телефоны и вырыть ров с крокодилами — я вырою этот чертов ров.

Мы сидели на полу в прихожей, ели этот дурацкий «Наполеон» вилками прямо с блюда, потому что идти на кухню не было сил, и строили план обороны.

На следующий день я пошла к стоматологу и удалила первую сложную «восьмерку». Было больно, лицо опухло, я два дня лежала с холодным компрессом и пила обезболивающее. Мама звонила десять раз. Я видела ее имя на экране и не брала трубку.

Вадим ответил один раз, сухо и коротко сказал:

— Марина после операции. Ей больно говорить. Ей нельзя волноваться. Мы позвоним сами, когда будем готовы. Через неделю. Или две.

Прошел месяц. Мы держим оборону. Мамы объединились еще сильнее в своем горе, теперь они дружат против нас «неблагодарных», обсуждают нас со всеми родственниками, жалуются тете Любе, бабе Вале и всем, кто готов слушать.

Главное, что мы с Вадимом стали настоящей командой. Я смотрю на своего мужа и понимаю: он будет отличным отцом. Потому что он умеет защищать своих. Он не побоялся пойти против матери ради меня.

А детей мы родим. Обязательно. Когда я вылечу все зубы, когда заживут десны, когда уляжется этот дикий стресс. Когда мы будем готовы принять в этот мир нового человека не для того, чтобы порадовать бабушек или утереть нос соседкам, а для самих себя. Чтобы любить его, а не отчитываться им.