Мы с коллегой полгода делали один проект. Я принимала критику, а он спорил с каждым замечанием

Борис появился в проекте в феврале — нас поставили в пару на разработку методички для нового направления, работа на три месяца, потом презентация руководству. Я к тому моменту уже слышала про него краем уха: умный, опытный, но «с характером» — так говорили, не уточняя, с каким именно. С каким именно я поняла на второй неделе.

Нашу первую совместную версию отправили Ларисе Владимировне — она куратор проекта, человек дотошный и говорит прямо, что я ценю. 

Лариса Владимировна прислала правки: структура второго раздела нелогичная, термины не выровнены, введение слишком длинное. Замечания были справедливые, я это видела сразу. Написала Борису — мол, смотри, нам прислали правки, давай разберём.

Он позвонил через пять минут.

— Она не права по второму разделу. Структура там правильная, просто надо объяснение добавить.

— Борис, она говорит, что раздел нелогичный. Если куратору нелогично — значит, нелогично.

— Это её субъективное восприятие.

— Она наш читатель. Её восприятие и есть критерий.

— Оль, я написал этот раздел — я знаю, как он устроен.

Я смотрела в телефон и думала, что объяснять здесь что-то сложно, потому что Борис не спорил с Ларисой Владимировной — он защищал себя, а это другой разговор, с другой логикой.

Правки мы внесли — частично. Введение сократили, термины выровняли, второй раздел Борис отстоял с формулировкой «добавим пояснения», что означало: структура остаётся, просто слов станет больше. 

Лариса Владимировна на втором круге написала, что стало лучше, по второму разделу вопрос снят. Борис сказал мне — вот видишь, он был прав. Я не стала спорить, потому что технически претензию сняли, и разбирать, как именно это произошло, не было смысла.

Примерно так это и работало. Приходит замечание — я смотрю на него как на информацию, он смотрит как на нападение. Я думаю: что здесь можно улучшить. Он думает: почему это неправильно. Два разных вопроса, два разных ответа, один документ.

В марте мы показали промежуточную версию на внутренней встрече — нас, Лариса Владимировна и ещё двое коллег из смежного отдела. Коллега Женя сказала, что в третьем разделе примеры слишком абстрактные, хотелось бы конкретнее. Нормальное замечание, я сразу начала думать, какие примеры добавить. Борис спросил Женю:

— Что значит абстрактные? Это методичка, не кейс-бук.

— Ну, вот здесь — «в зависимости от ситуации». Какой ситуации?

— Читатель должен адаптировать под свою.

— Борис, читатель не знает, как адаптировать — именно поэтому читает методичку.

Пауза. Лариса Владимировна смотрела в стол с видом человека, который видел это раньше и знает, чем заканчивается.

— Я подумаю, — сказал Борис.

Это было его «закрыть тему», я уже знала. Не «ты права», не «хорошо, поправим» — именно «подумаю», что означало разговор окончен.

После встречи я написала Жене в личку, попросила скинуть пару примеров ситуаций, которые она имела в виду. Женя скинула три. Я добавила их в раздел, показала Борису. Он посмотрел, помолчал.

— Ну, можно оставить.

«Можно оставить» — это был его максимум одобрения, и я уже не ждала большего.

Проблема была не в том, что он спорил — спорить нормально, иногда нужно. Проблема была в том, что он спорил первым движением, до того как успевал подумать. 

Замечание прилетало, и ещё пока оно летело, Борис уже выстраивал оборону. Это было быстро и иногда даже убедительно, и иногда он оказывался прав — но оказывался прав как человек, который стрелял наугад и попал, а не как человек, который прицелился.

Я об этом думала и понимала, что у меня тоже есть другая крайность. Я принимала замечания — все, быстро, иногда слишком. Лариса Владимировна говорила «введение длинное» — я сокращала. 

Женя говорила «примеры абстрактные» — я добавляла конкретные. Это выглядело как гибкость, и я считала это гибкостью, пока в апреле не пришли правки от Максима — он подключился к проекту на финальном этапе в роли внешнего эксперта — и Максим не сказал, что введение слишком короткое и контекста не хватает.

Я смотрела на это замечание и думала про февраль, когда введение было длинным. Мы его сократили. Теперь оно короткое. Сейчас надо удлинять.

Борис сказал — без торжества, просто как факт:

— Мы его резали из-за Ларисы Владимировны.

— Да.

— Может, не надо было так сильно.

— Может.

Он помолчал.

— Ты всегда сразу соглашаешься с замечаниями.

— А ты всегда сразу споришь.

— Я защищаю то, что считаю правильным.

— Борис, иногда ты защищаешь это слишком быстро. До того как проверил, правильное ли оно.

Он смотрел на меня — не агрессивно, с каким-то новым вниманием.

— А ты принимаешь слишком быстро. До того как проверила, правы ли они.

Это было неприятно и точно одновременно. Именно такое сочетание, которое не хочется признавать, но и опровергнуть нечем.

Мы восстановили часть введения — не всё, компромисс между февральской длиной и апрельской краткостью. Максим сказал, что теперь нормально. Лариса Владимировна на финальном просмотре не вернулась к этой теме.

На презентации руководству методичку приняли хорошо — вопросы были, но рабочие, без претензий к структуре. После презентации мы с Борисом оказались вдвоём в лифте, что было странно — три месяца рядом, и всегда вокруг кто-то был.

— Нормально вышло, — сказал он.

— Нормально.

— Ты хороший соавтор. Бесит, но хороший.

— Ты тоже. В том же порядке.

Он усмехнулся — первый раз за три месяца по-настоящему, не вежливо.

Лифт открылся, мы разошлись. Больше в паре нас не ставили — пока, во всяком случае. Иногда пересекаемся на общих встречах, он всё так же спорит с замечаниями первым движением, я всё так же принимаю быстрее, чем надо. Наверное, мы оба немного исправились — на какой-то небольшой процент, который снаружи не виден, но внутри ощущается.

Методичка лежит во внутренней базе, её используют. Иногда думаю, что она получилась именно такой, какая есть, потому что нас было двое с разными рефлексами — и ни один из рефлексов не победил окончательно.

Это, наверное, и есть совместная работа. Просто выглядит некрасиво в процессе.