Начальница орёт, но уйти с работы страшнее, чем терпеть головную боль каждый день

Я не люблю громких людей. Не в смысле тех, кто говорит чуть звонче обычного или смеётся на весь коридор. Я говорю о людях, которые кричат — намеренно, систематически, с ощущением собственного права на этот крик. Таких, рядом с которыми восемь часов в день превращаются в испытание на выносливость.

Наша начальница орёт. Это не преувеличение и не фигура речи. Она именно орёт — на подчинённых, в телефон, иногда как будто просто в пространство, когда что-то идёт не так, как ей хочется. Назову её Тамарой Николаевной, хотя дело, конечно, не в имени.

Мы работаем в одном кабинете. Нас четверо плюс она. Комната не маленькая, но и не настолько большая, чтобы крик начальницы можно было не замечать. Когда она начинает — замечают все. И мы, и, подозреваю, соседний кабинет, и коридор, и, возможно, первый этаж.

Это началось не вчера. Тамара Николаевна всегда была человеком с повышенным градусом — это мягкая формулировка того, что она просто очень быстро переходит на крик в любой ситуации, которая её раздражает. Ошибка в документе — крик. Звонок не вовремя — крик. Чья-то медлительность — крик. Со временем я перестала удивляться и начала просто ждать: вот сейчас начнётся.

Самое неприятное в этом не сам звук, хотя и звук неприятен. Самое неприятное — ощущение, что ты находишься в пространстве, где в любой момент может что-то взорваться, и ты не знаешь когда. Весь рабочий день проходит в этом фоновом напряжении.

Недели три назад случился особенный эпизод.

Тамара Николаевна разговаривала по телефону с кем-то из соседнего управления. Я не знаю, что именно там произошло между ними — какой-то рабочий вопрос, согласование, чья-то позиция не совпала с её позицией. Детали не важны. Важно то, что через минуту после начала разговора она уже кричала так, что у меня заложило уши.

— Я вам русским языком говорю — это ваша зона ответственности! Ваша! Не моя! Вы вообще читали регламент или нет?!

Я посмотрела на Веру, которая сидит напротив меня. Вера смотрела в монитор с видом человека, который пытается телепортироваться. Рядом Светлана медленно взяла со стола кружку и встала.

— Пойдём, — тихо сказала она мне.

Мы вышли. Все четверо — молча, без обсуждений, просто встали и вышли в коридор. Это уже не первый раз: у нас выработался негласный рефлекс — когда она начинает, мы уходим. Не потому что договорились. Просто потому что иначе невозможно.

В коридоре мы стояли и слушали, как за дверью продолжается разговор. Даже через закрытую дверь было слышно достаточно.

— Голова уже болит, — сказала Вера, ни к кому особо не обращаясь.

— У меня каждый день болит, — отозвалась Светлана.

Я ничего не сказала. Просто стояла и смотрела на стену напротив.

Потом, уже за обедом, мы немного поговорили — осторожно, вполголоса, хотя нас никто не слышал.

— Надо что-то делать, — сказала Вера.

— Что, например? — спросила Светлана.

— Ну, поговорить с ней. Объяснить.

Я посмотрела на Веру. Она сама, кажется, понимала, как это звучит, потому что сразу добавила:

— Или нет. Не знаю.

Поговорить с Тамарой Николаевной о том, что она орёт и что нам от этого плохо — это звучит как простое решение. На практике это совсем другая история. Мы все примерно одного возраста, предпенсионного. У каждой свои обстоятельства, своя выслуга лет, свои планы — доработать спокойно и уйти. Уйти на своих условиях, не в скандале, не в конфликте, который потом аукнется характеристикой или отношением.

Страх — это некрасивое слово, и я не люблю его применять к себе. Но если честно, то да: мы боимся. Не физически. Мы боимся последствий. Тамара Николаевна — человек злопамятный, это все знают. Если ей сказать что-то, что она воспримет как вызов, она не забудет. И не промолчит.

— Она же не поймёт, — сказала я наконец. — Она решит, что мы её критикуем. Что мы против неё.

— Ну и что тогда?

— Тогда ничего. Терпим.

Это прозвучало хуже, чем я хотела. Но это правда.

Я думала об этом потом — почему вообще такое возможно. Почему руководители, причём любого уровня и любого масштаба, позволяют себе орать на людей, которые от них зависят. И прикрывают это требовательностью. 

Требовательный — это звучит нейтрально, даже положительно. Требовательный начальник — значит, строгий, значит, держит планку. На самом деле за словом требовательный очень удобно прятать обычное хамство.

Требовательность — это когда тебе объясняют, чего от тебя ждут, и спрашивают результат. Это не крик. Это не оскорбление. Это не разговор, после которого хочется выйти в коридор и просто постоять у стены, пока не пройдёт.

Тамара Николаевна, я думаю, искренне считает, что она просто строгая. Что она держит коллектив в тонусе. Что если не давить, всё рассыплется. Это такая модель управления — через давление, через голос, через ощущение, что любая твоя ошибка будет встречена очень громко.

Когда-то, может быть, такая модель работала. Или казалась, что работает. Сейчас она просто изнашивает людей.

После того эпизода с телефонным разговором прошло несколько недель. Ничего не изменилось — я и не ждала. Тамара Николаевна продолжает работать так же. Мы продолжаем выходить, когда становится совсем невозможно оставаться.

Однажды она заметила, что кабинет пустой, и когда мы вернулись, спросила:

— Вы куда ходили все?

— За кофе, — сказала Светлана.

— Все вместе?

— Совпало.

Тамара Николаевна посмотрела на нас с лёгким подозрением, но ничего не сказала. Может, и поняла. Людям, которые часто кричат, обычно хорошо известно, что они кричат — они просто считают это допустимым.

У меня к концу рабочего дня почти всегда болит голова. Я не сразу поняла, что это связано именно с работой — думала, давление, думала, монитор. Потом однажды взяла больничный на несколько дней — и голова не болела. Вернулась на работу — к обеду снова началось.

Это не драма и не катастрофа. Это просто факт: хронический шум и хроническое напряжение имеют последствия. Они не смертельные, но они ощутимые. И когда ты понимаешь это, и понимаешь, что изменить ситуацию не можешь или не решаешься — это само по себе неприятное знание.

Я не знаю, как это заканчивается. Может, Тамара Николаевна уйдёт раньше нас — у неё тоже возраст. Может, кто-то из нас решится всё-таки сказать что-то — не знаю, кто и когда. Может, всё останется ровно так, как есть, и мы просто доработаем своё в этом кабинете с периодическими выходами в коридор.

Одно я знаю точно: это не норма. То, что человек на руководящей должности орёт, а остальные молчат из страха — это не рабочая обстановка. Это что-то, к чему привыкают, потому что нет другого выхода. Но привычка не делает это правильным.

Просто иногда нет сил бороться с тем, что больше тебя. Остаётся только выходить в коридор и ждать, пока за дверью станет тише.