Я переживала за неразговорчивого коллегу, пока не поняла, что сама такая же

Вадим пришёл в отдел в марте, сел за соседний стол, поставил кружку, воткнул наушники — и на этом наше знакомство закончилось. Не потому что поссорились, не потому что что-то не то сказали в первый день. Просто не началось. 

Он кивнул, когда садился, я кивнула в ответ, мы оба занялись своим, и как-то так и пошло дальше — по инерции, тихо, никто не заметил, что момент для начала прошёл.

За четыре месяца я изучила его лучше, чем думаю. Приходит в 9:02 — не в девять и не в десять, именно в 9:02, как будто намеренно, хотя зачем намеренно опаздывать на две минуты — непонятно. 

Пьёт кофе без сахара, это я знаю по количеству движений ложкой: никаких. На столе стоит маленький кактус, который он не поливает никогда, и кактус тем не менее живёт, что само по себе что-то говорит о характере. 

На обед не уходит — ест за столом, что-то из контейнера, быстро и деловито. Иногда смотрит в окно минуты три-четыре — не отдыхает, именно смотрит, с каким-то внутренним вопросом — потом возвращается к экрану как ни в чём не бывало. 

Всё это я знаю не потому что интересовалась — просто восемь часов рядом, хочешь не хочешь.

Говорили мы строго по делу. Где шаблон договора, не мешает ли открытое окно, можно ли взять степлер. Весь репертуар. 

Я думала — ну и ладно, не обязательно же дружить с каждым, кто сидит рядом. Бывают такие люди — закрытые, самодостаточные, им не нужен постоянный фон из чужих голосов. 

Даже удобно: не надо поддерживать разговор, не надо слушать про чужих детей, не надо делать заинтересованное лицо, когда совсем неинтересно. Я решила, что это комфортный нейтралитет, и успокоилась.

В июле поменяли кондиционер, и пока меняли — три дня — в кабинете стояло плюс тридцать и стойкое ощущение, что работаешь внутри фена. Народ расползся кто куда: переговорки, коридор, кто-то вообще уехал работать из кафе напротив.

Вадим никуда не ушёл. Сидел за своим столом, пиджак повесил на спинку, наушники в ушах, работал как ни в чём не бывало. Я смотрела на него в первый день этого ада, потом во второй, на третий не выдержала.

— Ты серьёзно тут сидишь?

Он снял один наушник.

— А что.

— Здесь сорок градусов. Все ушли.

— Дома шумно. Дети.

Надел наушник обратно.

Я взяла вещи и ушла в переговорку, но эти два слова — «дети, шумно» — остались. Не знала, что у него есть дети. Четыре месяца рядом — не знала. Он сказал это без интонации, не жаловался и не объяснялся — просто назвал причину, как называют погоду. Я думала про это в переговорке, смотрела в ноутбук и не работала.

В августе он не пришёл три дня. Стол пустой, кактус стоит, кружки нет. Я не стала спрашивать у руководителя — неловко было спрашивать про человека, с которым сама же не разговариваю, как будто это обнажило бы что-то неприятное про нас обоих. 

Сидела, поглядывала на его стол, думала непонятно о чём. На второй день поймала себя на том, что работать немного некомфортно — не потому что тишина, тишина была та же самая. Что-то другое, которому я не нашла слова.

На четвёртый день он появился. Сел, поставил кружку, открыл ноутбук. Я смотрела в экран и думала: не спрашивай, не твоё дело, вы не в тех отношениях.

— Всё нормально? — спросила я.

Он посмотрел на меня — первый раз за четыре месяца по-настоящему, не вскользь, не мимо.

— Мать в больнице была. Сейчас лучше.

— Прости.

— Ничего.

Он открыл какой-то файл. Я уставилась в свой экран. Но воздух между столами стал чуть другим — не теплее, не ближе, просто другим. Как будто раньше между нами было не просто расстояние, а что-то более плотное, и вот оно сдвинулось немного, совсем чуть-чуть.

В обед он снял наушники — оба, не один — и спросил, не глядя на меня:

— Ты в столовую?

— Обычно нет.

— Я тоже. Просто спросил.

Мы поели за своими столами. Но наушников он в этот раз не надевал, и я слышала, как он печатает, и это было странно — четыре месяца рядом, а звук его клавиатуры я слышала впервые. Быстро печатает, короткими очередями с паузами. Думает между фразами.

Через неделю был мой день рождения — коллеги поздравляли, я принесла пирог, обычная история. Отрезала кусок, поставила на его край стола молча. Он посмотрел на тарелку, потом на меня.

— Спасибо.

— Угу.

Через полчаса тарелка стояла вымытой на моём столе. Тоже без слов, и мне это понравилось — что без слов, что симметрично.

В конце сентября я пришла утром раньше обычного — дел накопилось — и обнаружила, что Вадим уже сидит. Без кружки, без наушников, просто смотрит в выключенный экран. Я разделась, поставила чайник, и пока он грелся, мы сидели в тишине вдвоём. Не той тишине, что была раньше, — другой, без плотности.

— Рано сегодня, — сказала я.

— Младший заболел. Жена звонила в шесть, я не уснул уже.

Я налила себе чай, потом подумала секунду и налила второй.

Он посмотрел на кружку.

— Спасибо.

Мы помолчали ещё немного. За окном было серое утро, в кабинете пусто, коллеги не пришли ещё. Он сказал — не ко мне, скорее в пространство перед собой:

— Ты знаешь, я когда сюда перешёл — думал, что хорошо, что тихо. На прошлом месте все постоянно разговаривали, невозможно было думать.

— Я тоже думала, что хорошо.

Он усмехнулся — коротко, едва заметно.

— Ну вот и разобрались.

Что именно разобрались — он не уточнил, и я не спросила.

Мы по-прежнему почти не разговариваем. Он в наушниках большую часть дня, я в своих делах, каждый работает сам по себе — всё то же самое по внешней картинке. Но теперь это другое молчание, и разница есть, даже если объяснить её сложно. 

Раньше между нами было просто ничего, и это ничего было с холодком. Теперь между нами тоже почти ничего, но я знаю про детей и про мать, и про то, что он приходит в 9:02 и смотрит иногда в окно с вопросом внутри. И он знает про мой день рождения, и кружку поставил обратно вымытой, и взял второй чай не отказываясь.