Как Катя узнала, почему вредный сосед с первого этажа придирался к велосипедам в подъезде

В их подъезде был такой сосед — Павел Николаевич с первой квартиры.

Все его знали. Не потому что он был приятный, а потому что он постоянно делал замечания. Вышел кто-то с собакой без намордника — Павел Николаевич тут как тут. Оставил кто-то коробку у почтовых ящиков — Павел Николаевич знает, чья коробка, и уже написал в чате дома. Поставил кто-то велосипед в подъезде — Павел Николаевич фотографирует и пишет старосте.

Кате было двадцать девять, она жила на четвёртом этаже второй год. Со своим велосипедом она попадала в поле зрения Павла Николаевича регулярно. Летом она ездила на работу — велосипед хранила в подъезде, пристёгивала к перилам у лестницы. Все так делали. У них в доме не было колясочной, хранить велосипед дома, в однушке, было негде.

Каждое лето Павел Николаевич начинал кампанию. Писал в чате: "Уважаемые жильцы, велосипеды в подъезде — это нарушение пожарной безопасности". "Уважаемые жильцы, на лестнице стоит четыре велосипеда, пройти нельзя". "Я обращусь в УК, если не уберёте".

Жильцы огрызались. Кто-то писал — "Павел Николаевич, у нас нет другого места". Кто-то — "пройти можно, не преувеличивайте". Староста, Ирина Викторовна с шестой квартиры, разводила руками в чате и просила "не ссориться".

Катя относилась к Павлу Николаевичу без особых эмоций. Ну, вредный дед. Встречала его в подъезде — здоровалась. Он кивал сухо. Иногда бурчал: "Опять велосипед".

Один раз, в июне, Катя вернулась с работы и увидела, что её велосипед стоит не там, где она его оставила. Она пристёгивала у перил — а он оказался у стены, наклонён, почти лежит. Замок на месте, колесо цело. Но переставлен.

Катя рассердилась. Написала в чате: "А кто мой велосипед двигал?"

В чат сразу ответил Павел Николаевич:

"Я передвинул. Он мешал проходить. Если не нравится — не ставьте в подъезд."

Катя закипела.

"Павел Николаевич, вы имели право? Это моя собственность."

"Имел. Он мешал."

"Никто больше не жалуется."

"Я жалуюсь."

Катя ушла в квартиру, психовала. Написала подруге длинное сообщение про "вредного деда". Подруга ответила смайликами.

На следующий день Катя встретила Павла Николаевича у лифта. Он нажал кнопку, она подошла, молча встала рядом. Лифт приехал. Они зашли. Катя нажала четвёртый, Павел Николаевич — первый. Лифт поехал.

В лифте Катя вдруг заговорила:

— Павел Николаевич, вы зачем мой велосипед трогаете? Он никому не мешал.

Он посмотрел на неё — небольшой, худой, лет шестидесяти пяти, в очках с толстыми стёклами. В руках у него был пакет с продуктами.

— Мешал.

— Никому.

— Мне мешал.

— Да чем же вам велосипед мешает?

Он помолчал. Лифт приехал на первый этаж, двери открылись. Павел Николаевич вышел, Катя — поехала наверх.

На следующий день у подъезда Катя столкнулась с соседкой снизу — Мариной, тоже молодой. Марина стояла у подъезда с коляской, вытаскивала коляску по ступенькам. Катя помогла.

— Спасибо, — сказала Марина. — Тяжело одной.

— Не за что.

Они разговорились. Про детей, про погоду, про то, что Марина в этом подъезде живёт уже лет семь.

— Слушай, — сказала Катя. — А Павел Николаевич — он всегда такой?

— В смысле?

— Ну, придирчивый. С замечаниями.

Марина подумала.

— Нет, раньше другой был. Он не был таким. Я помню, когда я заехала, он нормальный был — здоровался, иногда с нашим ребёнком возился, любил детей. А таким он стал года три назад, когда жена его умерла. Ты её не застала, Клавдия Петровна. Очень хорошая была женщина, в хоре пела, я её помню.

— И ещё — у него после её смерти через полгода инсульт был. Небольшой, но всё-таки. Он три месяца почти не выходил. Потом стал выходить, но уже такой. С палкой. И придирчивый — раньше такого за ним не было.

Катя шла наверх по лестнице и думала.

Она вспомнила — в лифте Павел Николаевич был с палкой. Она и не заметила сначала. Всегда с палкой. И ходил медленно — она замечала, когда сзади него шла по лестнице, — останавливался на каждой площадке, отдыхал.

А в подъезде, где она пристёгивала велосипед, был узкий проход. Сантиметров сорок, наверное. Для здорового человека — нормально. Для человека с палкой — может быть и в самом деле тесно.

Катя подумала. Не о том, прав он или не прав. А о том, что она не знала.

Через несколько дней она встретила Павла Николаевича у почтовых ящиков. Он забирал газеты — у него была подписка на "Российскую газету", жильцы над этим посмеивались в чате, мол, чудак, кто сейчас выписывает газеты.

Катя остановилась рядом. Сказала:

— Павел Николаевич, извините за велосипед.

Он повернулся. Посмотрел.

— За что извиняться?

— Ну, я там написала всякое в чате. Я не знала, что вы… — она запнулась. — Что вам тесно проходить.

Он смотрел на неё с недоумением. Потом, кажется, понял.

— Ну да, — сказал он. — Тесно.

— Я буду ставить у другой стены. Там шире.

— Да уж сами решайте, — сказал он. — Мне, в общем, неважно, где стоит. Лишь бы проход был.

Он отвернулся, стал перебирать газеты. Катя подумала — ну всё, разговор закончен. Но он вдруг сказал, не поднимая головы:

— Я раньше тоже на велосипеде ездил. Мы с Клавой на дачу на велосипедах в молодости. Пятнадцать километров. Туда — обратно.

— Правда?

— Правда. У меня велосипед до сих пор в гараже стоит. Только я на нём уже не поеду.

Он замолчал. Катя тоже.

Потом он взял газеты и пошёл к своей двери. Медленно, с палкой.

Катя перенесла велосипед к другой стене — там был широкий проход, а за велосипедом никто бы не ходил, там был угол. Павел Николаевич в чате больше про её велосипед не писал.

Иногда Катя видела его у подъезда — он выходил подышать, садился на скамейку, сидел часа полтора. Она стала здороваться с ним иначе — не формально, а останавливаясь. Пару раз спрашивала, как дела. Он отвечал коротко — "нормально". Иногда рассказывал что-то про газету, которую прочитал, — про политику, про погоду.

Придирчивым он, конечно, остался. В чате продолжал писать про нарушения. Жильцы продолжали огрызаться.

Но Катя, читая эти сообщения, теперь видела не вредного деда. А человека, который ходит с палкой. И которому тесно там, где другим нормально. И у которого велосипед стоит в гараже, и он на нём больше не поедет.

Это не делало его приятнее. Просто — понятнее.