Сосед каждый вечер разговаривал сам с собой на балконе. Но оказалось, я просто смотрела не под тем углом

Жара тем летом стояла такая, что окна в доме не закрывались ни днём, ни ночью. Я только переехала в эту съёмную однушку, ещё не успела обрасти шторами, поэтому балкон стал моим главным телевизором, рабочим кабинетом и столовой одновременно.

Именно там я и познакомилась — вернее, решила, что познакомилась — со странностями своего соседа.

Его звали Илья, он жил в квартире слева. Обычный парень лет сорока, по утрам мы иногда кивали друг другу у лифта. Он всегда был в мятых футболках, с рюкзаком и лицом человека, который хронически не высыпается. Ничего примечательного, если бы не его вечера.

Ровно в половине десятого Илья выходил на балкон с большой жёлтой кружкой. Он опирался локтями о перила, смотрел куда-то во двор, отпивал чай и начинал говорить.

Сначала я думала, что он говорит по телефону. Ну, знаете, эти маленькие беспроводные наушники, которые прячутся под волосами. Но у Ильи была короткая стрижка, и никаких наушников в его ушах не наблюдалось. А он говорил. Живо, с эмоциями, размахивая свободной рукой.

— Нет, ну ты представляешь, он мне заявляет, что сроки сдвигаются! — возмущался Илья в пустоту над тополями. — А я ему говорю: смета уже подписана!

Он замолкал секунд на тридцать. Кивал, словно выслушивая ответ. Улыбался. И продолжал:

— Да какое там. Я ему так и сказал. А насчёт баклажанов ты права, я вчера переборщил с чесноком, сегодня изжога замучила.

Я сидела в кресле на своём балконе, скрытая тенью, и слушала этот театр одного актёра. Сначала меня это напрягало. Ну странно же: взрослый мужик каждый вечер выходит и обсуждает рабочие сметы и баклажаны с невидимым собеседником. Я даже подруге в голосовом сообщении со смехом рассказывала: «У меня тут сосед по вечерам жизнь голубям пересказывает, видимо, у них там сеанс психотерапии».

Я решила, что Илья просто так сбрасывает стресс. Проговаривает вслух всё, что накопилось за день. Безобидная придурь, у всех свои тараканы. Я к ней привыкла и даже начала невольно ждать половины десятого — всё-таки интересно, чем там закончилась история с его начальником.

Всё изменилось из-за прищепки.

Был вечер пятницы. Я развешивала стирку, неловко дёрнула рукой, и деревянная прищепка со стуком улетела вниз. Я инстинктивно перегнулась через перила, высунувшись далеко вперёд, чтобы посмотреть, не приземлилась ли она на чьё-то бельё.

Прищепка благополучно упала в кусты. Но, посмотрев вниз, я увидела то, чего никак не могла заметить со своего обычного места.

Прямо под балконом Ильи, на четвёртом этаже, горел тусклый свет. Там, в глубоком кресле, укрытая пледом, сидела пожилая женщина.

Илья как раз вышел на балкон со своей жёлтой кружкой. Он посмотрел вниз и сказал:

— Добрый вечер, Марь Васильевна. Как ваше давление сегодня?

Снизу раздался тихий, но бодрый старушечий голос:

— Илюша, здравствуй. Ой, да какое давление, когда погода так скачет. Ты лучше скажи, ты курицу по моему рецепту замариновал?

— Замариновал, — Илья отпил из кружки. — Только я розмарин не нашёл, сыпанул укропа.

— Тьфу ты, господи! — беззлобно отозвалась пустота с четвёртого этажа. — Укроп к курице — это же варварство. Я тебе завтра пакетик розмарина в почтовый ящик кину, у меня с дачи остался. А с начальником твоим что?

— Да подписал он смету, куда бы он делся...

Я тихо-тихо, стараясь не скрипнуть стулом, отползла обратно в глубину своего балкона.

Мне вдруг стало так стыдно за свои голосовые сообщения подруге. За то, что я записала человека в городские сумасшедшие просто потому, что не видела картину целиком.

Марья Васильевна, как я узнала позже от консьержки, из-за больных суставов почти не выходила на улицу. Её мир сузился до квартиры и балкона. И Илья, снимавший квартиру над ней, каким-то образом это понял. Он не навязывался с помощью, не лез в душу. Он просто каждый вечер выходил с чаем и становился для неё радиоприёмником, собеседником и тоненькой ниточкой, связывающей её с большим, шумным городом, где горят сметы и неправильно маринуют курицу.

Я не стала им мешать. Не стала высовываться и кричать «добрый вечер».

Я просто заварила себе чай, села в кресло и стала слушать. И этот негромкий разговор двух людей, разделенных бетонной плитой, вдруг показался мне самым нормальным, самым правильным звуком на свете.

Теперь, когда я вижу людей, которые ведут себя странно или непонятно, я стараюсь вспомнить ту прищепку. И мысленно напоминаю себе, что иногда нужно просто немного перегнуться через перила, чтобы увидеть: никто не разговаривает с пустотой. Просто кто-то умеет слушать так тихо, что мы этого не замечаем.