Шесть лет я думала, что коту на меня наплевать, пока не заболела в пустой квартире

Мурзик достался мне случайно.

Подруга Света уезжала в Питер насовсем, а хозяйка новой квартиры сказала — с животными нельзя. Света обзвонила всех. Никто не мог. Я сказала «ладно, давай временно», и мы обе знали, что никакого «временно» не будет.

Ему тогда было два года, а мне двадцать пять. Крупный, рыжий, с белым пятном на груди — неровным, как будто кто-то плеснул молоком. Характер — сам по себе. Абсолютно. Полностью. Бескомпромиссно сам по себе.

Мурзик не встречал меня у двери. Не запрыгивал на колени. Не мурлыкал, когда я его гладила — просто терпел, пару секунд, а потом уходил. Спал он на кресле в комнате, причём всегда в одной и той же позе — на боку, вытянув передние лапы, как будто бежал во сне. Ел молча, пил молча, жил молча. 

Иногда я заходила в комнату и не сразу его находила — он мог сидеть на шкафу и смотреть на меня сверху с выражением вежливого безразличия.

Я не обижалась. Ну, почти. Ну, иногда.

Иногда смотрела видео в интернете, где чьи-то коты прибегают на зов, ложатся на грудь, тычутся мордой в лицо — и думала: ну, у кого-то так, а у меня Мурзик. Который живёт в моей квартире, ест мой корм и при этом смотрит на меня как на обслуживающий персонал. Приемлемый, но не более.

Света иногда спрашивала: «Ну как он?» Я отвечала: «Жив, здоров, на контакт не идёт». Она смеялась и говорила: «Он такой, да. Но ты ему нравишься, просто он не показывает». Мне хотелось спросить — а как ты это определила, Свет? По тому, как он демонстративно поворачивается ко мне спиной?

Шесть лет мы прожили в параллельных реальностях. Я — в своей, он — в своей. Пересекались на кухне у миски и в коридоре, когда он соизволял выйти. Я с ним разговаривала, конечно — ну а с кем ещё разговаривать, когда живёшь одна. Рассказывала про работу, про погоду, про то, что опять подорожал сыр. Он слушал. Или не слушал. Невозможно было определить.

В феврале я заболела. Не простуда, а что-то серьёзное — температура тридцать девять и два, ломит всё тело, голова раскалывается. Встала утром, поняла, что до кухни дойду, а дальше — вряд ли. Позвонила на работу, сказала, что не приду. Голос был такой, что начальница даже не стала уточнять — просто сказала «лечись».

Я выпила парацетамол, налила себе воды, легла обратно. Шторы были задёрнуты, в комнате — полумрак. Телефон я положила рядом, но смотреть в экран не могла, глаза болели. Лежала и слушала, как за окном гудит город, а в квартире — тихо. Очень тихо. Пусто.

Мне вдруг стало жалко себя. Так по-детски, по-настоящему. Я лежу одна, в тёмной комнате, мне плохо, и никого нет. Мама в Воронеже, подруги на работе, а самый близкий живой организм в радиусе доступности — рыжий кот, которому на меня наплевать.

Я, кажется, даже всхлипнула. Тихо, в подушку. Не от боли — от этого ощущения одинокости, которое накрывает именно когда болеешь. Когда ты уязвима и некому принести чай.

И тут я услышала звук.

Мягкий, глухой — прыжок на кровать.

Мурзик. Он запрыгнул и остановился у моих ног. Я почувствовала, как продавился матрас. Потом он пошёл — медленно, осторожно, как будто по минному полю. Шаг, остановка, шаг. Он никогда раньше не залезал ко мне на кровать. За шесть лет — ни разу.

Дошёл до уровня моей груди и лёг. Не на меня — рядом. Вплотную, прижавшись тёплым боком к моей руке. Свернулся, уткнулся носом в собственную лапу. И замурлыкал.

Не тихо, а в полную силу. Так, что я чувствовала вибрацию через одеяло. Грудная клетка ходила ходуном — как маленький мотор. Он мурлыкал так, будто копил это мурлыканье шесть лет и наконец решил потратить.

Я лежала и боялась пошевелиться. Буквально. Не дышала. Потому что знала — одно неловкое движение, и он встанет и уйдет, и этот момент закончится, и, может быть, больше никогда не повторится.

Но он не ушёл.

Он лежал рядом, пока я не заснула. Я проснулась часа через три — он был там же. В той же позе. Приоткрыл один глаз, посмотрел на меня и снова закрыл. Как будто проверил — тут ли я. И успокоился.

Я дотянулась до воды, попила. Температура, кажется, немного спала. Или мне так показалось, потому что рядом было что-то тёплое и живое. Я положила руку ему на бок — просто положила, не гладила. Он не ушёл. Мурлыканье стало чуть громче.

Болела я четыре дня. И все четыре дня он спал на кровати. Уходил только поесть и в лоток — и возвращался. Каждый раз тот же маршрут: прыжок, остановка, осторожные шаги, бок к моей руке.

На пятый день я встала, приняла душ, выпила кофе. Чувствовала себя слабой, но живой. Вышла в комнату — Мурзик сидел на своём кресле. В своей обычной позе. С обычным выражением вежливого безразличия. Как ни в чём не бывало.

Я подошла и погладила его. Он потерпел две секунды и ушёл.

Всё вернулось на свои места. Он снова стал котом, которому на меня наплевать. Не встречал у двери. Не лез на колени. Сидел на шкафу и смотрел сверху.

Но я-то теперь знала.

Я позвонила Свете и сказала: «Ты была права. Он просто не показывает». Света засмеялась и спросила: «А что случилось?» Я начала рассказывать и почему-то не смогла. Не потому что расстроилась — просто это было слишком личное, что ли. Как будто между мной и этим рыжим котом теперь была тайна, о которой он предпочёл бы, чтобы я молчала.

Так что я сказала: «Да ничего особенного. Просто поняла».

Вечером Мурзик пришёл на кухню, пока я ужинала. Сел у моих ног. Не на колени — у ног. И просидел так минут десять, пока я ела свой суп.

Раньше я бы не обратила внимания. А теперь поняла — это он так рядом сидит. Как умеет.