Думала, удалось воспитать сына человеком, а он пошёл по стопам отца

Я всегда думала, что можно вырастить человека, который никогда не повторит чужих ошибок. Оказалось, я ошибалась.

Мише было девять, когда я ушла от его отца. Девять лет — возраст, когда ребёнок уже многое понимает, но ещё не всё видит. Я старалась, чтобы он не видел. 

Виктор изменился после рождения сына. До этого был другим — или мне так казалось. Знаете, как это бывает: смотришь на человека влюблёнными глазами и не замечаешь очевидного. А потом любовь немного проходит, глаза открываются, и ты вдруг видишь то, что было всегда.

Сначала он просто толкал. Плечом, как будто случайно. Или отодвигал с дороги рукой — грубо, резко. Я говорила себе: устал, на работе проблемы, надо потерпеть. Потом появились захваты — схватит за руку так, что синяки остаются. Я научилась носить длинные рукава даже летом. Потом — первая пощёчина. Помню, как стояла на кухне, держась за щёку, и думала: это я его довела. Это моя вина. Я что-то сказала не так.

Смешно, правда? Сейчас мне смешно от этой глупости. А тогда я верила. Три года верила, что если стану лучше, если научусь не злить его — всё изменится.

Мишу я берегла как могла. Скандалы были, когда он спал. Или когда был у бабушки. Виктор, надо отдать ему должное, при сыне сдерживался. До определённого момента.

Тот вечер я помню до мелочей. Январь, за окном темнота, Миша делает уроки в соседней комнате. Мы с Виктором на кухне, я говорю что-то про деньги — кажется, что нужна новая куртка Мише, старая стала мала. Муж сквозь зубы отвечает, я настаиваю. И вдруг — удар. Открытой ладонью по лицу, сильный, наотмашь. Я отлетаю к холодильнику, посуда на сушилке гремит, падает чашка.

И тишина. А в дверях стоит мой сын с тетрадкой в руках и смотрит.

Вот этот взгляд — я его никогда не забуду. Детский, испуганный, непонимающий. Он смотрел то на меня, то на отца, и губы у него дрожали.

Виктор тогда вышел из кухни молча. А я подошла к Мише, обняла его и сказала:

— Всё хорошо, солнышко. Папа просто расстроился. Иди делай уроки.

Он ушёл. А я в ту ночь не спала. Лежала и смотрела в потолок, и понимала: всё. Хватит. Одно дело — я. Я взрослая, я сама выбрала этого мужчину, сама решила терпеть. Но мой ребёнок не должен расти, думая, что это нормально. Что можно бить женщину. Что мама заслужила.

Через месяц мы уехали. Развод был быстрым — Виктор не сопротивлялся. Думаю, ему было всё равно. После развода он как будто растворился. Первые полгода звонил иногда, обещал приехать к сыну — и не приезжал. Потом перестал звонить совсем. Миша ждал его — поначалу. Сидел у окна по субботам, смотрел на машины во дворе. Потом перестал ждать.

Я растила его одна. Работала на двух работах, чтобы ни в чём не нуждался. Разговаривала с ним — много, часто, обо всём. Учила уважать людей. Учила решать конфликты словами, не кулаками. Помню, как он в школе подрался — в шестом классе. Я тогда не ругала, но объясняла долго: насилие — это слабость. Сильный мужчина не бьёт. Сильный мужчина умеет договариваться.

Он кивал. Соглашался. Вроде бы понимал.

Миша вырос хорошим мальчиком. Во всяком случае, мне так казалось. В университет поступил, работу нашёл, не пил, не курил. Когда познакомил меня с Леной — я порадовалась. Тихая девочка, скромная, с добрыми глазами.

Мне казалось, что я смогла воспитать сильного мужчину и хорошего человека.

Дура.

Синяки я заметила через два года после свадьбы. Лена приехала ко мне на день рождения — одна, Миша был в командировке. Потянулась за чаем, рукав задрался — а там следы. Характерные такие, от пальцев. Я-то знаю, как это выглядит.

Сердце у меня тогда провалилось куда-то вниз. Я смотрела на эти синяки и не могла поверить. Не хотела верить.

— Лена, это что?

Она сразу отдёрнула руку, одёрнула рукав.

— Ничего, Татьяна Сергеевна. Ударилась.

— Обо что ударилась? О чьи пальцы?

Она молчала, смотрела в пол. И тогда я поняла — точно. Не ошиблась.

— Лена, посмотри на меня. Это Миша?

Она подняла глаза — мокрые уже, красные — и ничего не сказала. Просто кивнула.

Я расспрашивала её ещё долго. Давила, не отступала — потому что знала: сама она не расскажет. Такие девочки никогда не рассказывают. Им стыдно. Они думают, что это их вина. Я сама такой была.

Лена плакала, говорила сбивчиво:

— Татьяна Сергеевна, вы не думайте, он не плохой. Просто иногда, когда мы ругаемся... ну, бывает. Я сама виновата, я его довожу. Он же устаёт на работе, а я начинаю со своими претензиями...

И вот тогда меня накрыло. Я слышала свои слова — те, что говорила сама себе двадцать лет назад. Я сама виновата. Я его довожу. Он устаёт. Если бы я была лучше...

— Лена, стоп! Послушай меня. Ты ни в чём не виновата. Слышишь? Ни в чём. Нет такой вины, которая оправдывает побои.

Она смотрела на меня удивлённо, как будто я сказала что-то невозможное. И у меня сердце разрывалось — от жалости к ней, от злости на сына, от стыда за себя. Это ведь я его вырастила. Это мой ребёнок.

Миша приехал ко мне через три дня. Сам позвонил, сказал: надо поговорить. Видимо, Лена рассказала про наш разговор.

Он сидел передо мной — взрослый мужчина, мой сын — и смотрел виновато. А я смотрела на него и не узнавала. Думала: кто ты? Откуда ты такой взялся?

— Мам, я понимаю, что ты расстроена. Но ты не знаешь всей ситуации. Лена иногда...

Я не дала ему договорить.

— Заткнись.

Он осёкся. Никогда раньше я так с ним не разговаривала.

— Мам...

— Я сказала: заткнись. Ты хочешь мне объяснить, как жена тебя доводит? Мне? Ты знаешь, почему я ушла от твоего отца? Знаешь, что он со мной делал?

Миша молчал.

— Он меня бил. Годами. Я терпела, искала ему оправдания, думала, что сама виновата. Точь-в-точь как твоя Лена сейчас. Я ушла, когда он ударил меня при тебе. Помнишь тот вечер?

Он кивнул медленно.

— Я думала — всё. Увезу сына, воспитаю его по-другому. Вырастет человеком, который никогда не поднимет руку на женщину. Двадцать лет я в это верила. А ты что сделал?

Голос у меня срывался, но я не плакала. Злость была сильнее.

— Ты — слабый, немощный мужик. Слышишь меня? Только слабые бьют тех, кто слабее. Только немощные самоутверждаются кулаками.

— Мам, я не хотел, я...

— Ты не хотел? А синяки у неё откуда? От нежелания?

Он молчал, смотрел в пол. Совсем как Лена. Стыдно ему, видите ли.

— Я не воспитывала тебя таким. Я не понимаю, откуда это в тебе взялось. От отца? По крови передалось? Я-то думала, что воспитание важнее...

Миша поднял голову:

— Я изменюсь, мам. Обещаю.

— Не мне обещай. Лене. И не словами — делами. Иди к психологу, лечись, разбирайся со своими демонами. Но мне не обещай ничего.

Он ушёл тогда. Обнял меня на пороге — а я стояла как деревянная. Не могла заставить себя обнять его в ответ.

С тех пор прошло два месяца. Миша звонит иногда, рассказывает, что ходит на терапию. Что всё хорошо. Я слушаю, отвечаю односложно. Общаться не хочется.

Люди спрашивают: как же так, это же твой сын, кровь твоя. А я отвечаю: мой сын — это тот мальчик, который стоял в дверях кухни с тетрадкой. Который ждал отца у окна. Который обещал никогда не драться просто так.

А мужчина, который бьёт жену — это не мой сын. Это чужой человек в знакомом теле.

Может, со временем я смогу его простить. Может, он правда изменится. Но сейчас — сейчас мне больно. И стыдно. И противно. И сердце болит так, будто его вырвали и положили обратно неправильно.

Я не знаю, где я ошиблась. Не знаю, что сделала не так. Но я знаю одно: я не буду делать вид, что всё в порядке. Не буду закрывать глаза. Не буду оправдывать.

Хватит с меня оправданий. На целую жизнь хватит.