Горбачусь на даче свекрови, а урожай приходится выпрашивать

В воскресенье мы приехали с дачи свекрови. Десять часов на грядках — прополка, окучивание, сбор смородины. Спина не разгибается, руки в царапинах от кустов, под ногтями земля.

Домой уезжали с пустыми руками.

— Наталья Евгеньевна, можно смородины взять? Компот сварю.

Свекровь посмотрела на меня как на попрошайку:

— Смородины мало в этом году. Мне самой надо на варенье.

Мы только что собрали четыре ведра. Четыре. Но мне — нельзя.

— А огурцов?

— Огурцы ещё маленькие. Подрастут — посмотрим.

«Посмотрим» — любимое слово свекрови. Посмотрим, подумаем, там видно будет. Перевод: ничего не дам, но прямо отказать неловко.

Мы сели в машину, Андрей молчал. Он всегда молчит, когда дело касается матери.

Это продолжается седьмой год.

Когда мы поженились, свекровь сразу обозначила: дача — святое. Шесть соток, на которых она пашет с апреля по октябрь. Картошка, огурцы, помидоры, кабачки, ягоды. Всё своё, экологичное, выращенное с любовью.

— Будете помогать — всё будет общее, — сказала она тогда.

Мы поверили. Начали ездить каждые выходные.

Первый год я списывала на притирку. Приезжали, работали, уезжали без урожая. «Ещё рано, — говорила свекровь. — Вот созреет — поделим».

Созревало. Но не делилось.

В августе я робко спросила:

— Наталья Евгеньевна, а помидоры можно?

— Помидоры на засолку пойдут. На еду покупай в магазине.

На еду — в магазине. А на даче — на засолку. Для кого засолка — непонятно. Нам она ни разу не досталась.

На второй год я стала внимательнее. Заметила: свекровь раздаёт урожай всем, кроме нас. Соседке — ведро яблок: «Угощайтесь, Зинаида Петровна, у нас много». Подруге — банки с вареньем: «Своё, домашнее, попробуй». Сестре своей — мешок картошки: «Забирай, Люда, мне не унести».

Нам — ничего.

Однажды я не выдержала:

— Наталья Евгеньевна, а нам картошки дадите? Мы же сажали, окучивали...

— Вам зачем? Вы молодые, в магазине купите. А Люда — пенсионерка, ей тяжело.

Молодые. Мне тридцать четыре, Андрею — тридцать семь. Ипотека, ребёнок, оба работаем. Денег хватает, но не в деньгах дело. Дело — в справедливости.

Я пашу на этой даче каждые выходные всё лето. Встаю в шесть утра, еду час, горбачусь до вечера. Рассаду высаживаю, полю, поливаю, собираю. Колени болят, поясница ноет.

И после всего этого — «в магазине купите».

В прошлом году дошло до абсурда. Мы приехали в сентябре — копать картошку. Работали втроём: я, Андрей и свекровь. Пять часов на карачках, в грязи, под моросящим дождём. Выкопали двенадцать мешков.

Уезжая, я спросила:

— Нам сколько взять?

Свекровь задумалась:

— Ну... один возьмите.

Один. Из двенадцати. Которые мы вместе копали.

— А остальные?

— Остальные мне. Мне на зиму надо, на семена, Люде отвезу, Зинаиде Петровне обещала...

Всем обещала. Кроме нас. Андрей молчал. Он всегда молчит.

— Почему ты не скажешь ей? — спрашивала я потом.

— Что сказать?

— Что это несправедливо! Мы работаем — ничего не получаем. Другие не работают — получают всё.

— Это её дача. Её урожай.

— Но она сама сказала: будем помогать — будет общее!

— Ну... мама такая. Она не со зла.

Не со зла. Универсальное оправдание. Мама не со зла унижает, не со зла использует, не со зла относится к невестке как к бесплатной рабочей силе.

Этой весной я решила: хватит.

— Андрей, я больше не поеду.

— Что значит — не поедешь?

— На дачу. К твоей маме. Не поеду.

— Но она без помощи не справится!

— Пусть зовёт тётю Люду или Зинаиду Петровну, которым она урожай возит.

— Мама обидится.

— А я уже обиделась. Семь лет обижаюсь.

Андрей молчал. Потом:

— Ладно, я поговорю с ней.

Не поговорил. Просто перестал упоминать дачу при мне. Но свекровь сама позвонила:

— Лена, в субботу приезжаете? Смородину пора собирать.

— Наталья Евгеньевна, я не приеду.

— Почему?

— Потому что я семь лет работаю на вашей даче и ни разу не получила справедливую долю урожая. Мне надоело.

Пауза. Долгая.

— Ты что, из-за каких-то овощей?..

— Не из-за овощей. Из-за отношения. Я работаю наравне со всеми — а получаю меньше всех. Это обидно.

— Я всегда вам даю!

— Что вы даёте? Один мешок картошки из двенадцати? Литр огурцов, когда я прошу? Горсть ягод?

— Вы молодые, вам легче купить!

— Дело не в деньгах! Дело в том, что мой труд ничего не стоит!

Свекровь замолчала. Потом — холодно:

— Если тебе так важны эти копейки — можешь не приезжать. Справлюсь сама.

И бросила трубку.

Андрей потом ездил один. Дважды. Возвращался измотанный, без единого овоща.

— Мама сказала — тебе назло не даст.

— Мне назло?

— Ну... да.

Смешно. Взрослая женщина, шестьдесят пять лет — делает назло невестке.

В августе свекровь заболела. Ничего страшного — давление подскочило, врач велел лежать. Дача стояла заброшенная: огурцы переросли, помидоры трескались от жары, смородина осыпалась.

Она позвонила Андрею:

— Сынок, спаси урожай. Пропадёт всё.

Андрей посмотрел на меня.

— Поможешь?

Я могла отказать. Имела право. Но представила: труд целого лета — псу под хвост. Какой бы ни была свекровь — растения не виноваты.

Мы приехали вдвоём. Собрали всё, что можно было спасти. Закатали огурцы, заморозили ягоды, увезли свекрови полный багажник.

Она лежала на диване, смотрела, как мы разгружаем.

— Спасибо, — сказала тихо.

— Не за что.

И вдруг:

— Лена... возьми себе. Что хочешь.

Я замерла.

— Что?

— Огурцы возьми. Помидоры. Ягоды. Ты... заслужила.

Первый раз за семь лет. Не выпросила — предложили.

Я взяла немного. Ведро огурцов, ведро помидоров, контейнер смородины. Не из жадности — из принципа.

Свекровь смотрела, молчала. Потом:

— Я не думала, что тебе важно. Думала — вам и так хорошо, молодые, с деньгами. А мне... мне казалось, дача — это всё, что у меня есть. Делиться — значит терять.

— Делиться — значит благодарить. За помощь. За труд.

Она кивнула.

Не знаю, изменится ли что-то. Может, в следующем году снова будет «посмотрим» и «в магазине купите». Но в этот раз — она сказала «спасибо», а это большая победа.