Каждые выходные муж уезжает на рыбалку, а я остаюсь с двумя детьми и вопросом — когда моя очередь отдыхать

Женин будильник звонит в четыре сорок. По субботам. Каждую субботу — в четыре сорок утра, когда нормальные люди видят третий сон и не подозревают, что за окном уже существует мир.

Он встаёт тихо. Надо отдать должное — старается не шуметь. Но я всё равно просыпаюсь, потому что за семь лет мой организм настроился на этот ритуал: шорох одежды, щелчок замка на рыболовном ящике, скрип двери. Потом тишина. Потом звук машины во дворе. 

Потом — снова тишина, и я лежу в кровати и смотрю в потолок, понимая, что уснуть уже не получится, потому что через час проснётся Лёвка, а за ним — Маруся.

Лёвке шесть, Марусе три. Двое детей, суббота, и я одна до вечера.

Женя вернётся часов в шесть-семь. Загорелый или мокрый — зависит от сезона. С термосом, в котором давно остыл чай. 

Иногда — с рыбой. Чаще — без, но счастливый. Выгруженный, спокойный, с лицом человека, который провёл день в тишине и вернулся к людям по собственной воле, а не по принуждению.

Я к его возвращению выгляжу иначе. К семи вечера субботы я — женщина, которая отработала двенадцатичасовую смену без обеда. 

— Как день? — спрашивает Женя.

— Нормально, — отвечаю я, потому что если начну рассказывать по-настоящему, это займёт час и закончится слезами.

Долгое время я молчала. Не из-за слабости — из-за внутреннего конфликта. Потому что я понимала: Женя работает. 

Пять дней в неделю, полный день, физическая работа — он монтажник, не офисный сотрудник. Приходит уставший, руки в мозолях, спина гудит. Ему нужен отдых, настоящий, не диванный. Рыбалка — его отдушина, его тишина, его перезагрузка.

Я это понимаю. Правда понимаю. Проблема в том, что я тоже устаю. Я тоже работаю — пусть из дома, на полставки, пока дети в саду, но работаю. А потом забираю их, и начинается вторая смена — та, за которую не платят и с которой нельзя уволиться.

Первый разговор случился прошлой осенью. Я подобрала слова аккуратно, как минёр подбирает инструмент.

— Жень, может, ездил бы через субботу? А одну проводил с нами.

— Через субботу не получается, — ответил он. — Рыба не каждый день клюёт. Сейчас сезон, если пропустишь — потом жалеешь.

Рыба не каждый день клюёт. Дети, к слову, требуют внимания каждый день. Но про рыбу — это уважительная причина, а про детей — это «ну ты же справляешься».

— Я справляюсь, — сказала я. — Но я не хочу справляться. Я хочу, чтобы мы были вместе. Семьёй. Хотя бы в выходные.

— Мы вместе. Я в воскресенье весь день дома.

Воскресенье. Один день. Когда Женя отсыпается до десяти после рыбалки, потом завтракает, потом немного играет с детьми, потом смотрит телевизор. К обеду начинает собирать снасти на следующую субботу. Воскресенье — это не «семейный день», это восстановление между двумя рыбалками.

— Женя, мне нужен выходной.

— У тебя же воскресенье.

— В воскресенье я готовлю, стираю и собираю Лёвку на понедельник. Это не выходной.

— А что ты хочешь?

— Хочу, чтобы хотя бы одну субботу в месяц ты остался с детьми, а я ушла куда хочу. В кафе, к подруге, в парк, куда угодно. Просто побыть одна.

Женя посмотрел на меня с выражением, которое я не сразу расшифровала. Не отказ, не обида — скорее удивление. Как будто ему впервые пришло в голову, что я тоже устаю настолько, что хочу сбежать.

— Тебе же не нравится рыбалка, — сказал он.

— Мне не нужна рыбалка. Мне нужно шесть часов без слова «мама».

Попробовали один раз. В следующую субботу Женя остался, я ушла. Сидела в кофейне три часа, потом гуляла, потом зашла в магазин без детей — и это, поверьте, два совершенно разных вида шопинга. 

Вернулась в четыре. Дома был хаос — посуда в раковине, Маруся в колготках наизнанку, Лёвка перед мультиками. Но все живы, никто не плакал, и Женя стоял посреди этого с видом человека, пережившего стихийное бедствие.

— Как ты это делаешь каждую неделю? — спросил он.

Я чуть не расплакалась. Не от обиды — от облегчения. Потому что он наконец увидел.

После этого стало лучше — но ненадолго. В следующую субботу Женя снова уехал на рыбалку. И в следующую. Тот единственный раз так и остался единственным, как музейный экспонат: «суббота, когда папа остался дома, 2024 год».

Я молчала ещё месяц. Копила не злость — решимость. И когда собралась, села напротив Жени вечером и сказала без предисловий:

Женя молчал.

— Я не прошу тебя бросить рыбалку, — продолжила я. — Я прошу график. Две субботы в месяц — твои. Две — мои. В мои ты остаёшься с детьми, и я ухожу. Не обсуждается.

— А если клёв?

— Женя.

— Ладно, — сказал он. — Две на две.

Схема работает. Не без скрипа — в свои рыбалочные субботы Женя уезжает с удвоенным рвением, как будто компенсирует пропущенное. Зато в мои субботы я ухожу из дома в десять утра и возвращаюсь к ужину. Иду куда хочу. Делаю что хочу. Молчу сколько хочу.

В прошлую мою субботу я пришла домой, а дети были в одинаковых футболках наизнанку. Оба. Маруся — без заколки, Лёвка — в разных носках.

— Мы гуляли, — доложил Женя. — И были в кафе. И в парке. Я устал.

— Добро пожаловать в мою жизнь, — сказала я.

Он хмыкнул. Поставил чайник. Потом, помолчав, добавил:

— В следующий раз возьму их на рыбалку. Два зайца одним выстрелом — и мне тихо, и тебе свободно.

Я представила Марусю с удочкой на берегу. Представила Лёвку, который будет задавать вопросы каждые тридцать секунд. Представила Женино лицо через час такой «тишины».

— Попробуй, — сказала я и отвернулась, чтобы он не видел, как я улыбаюсь.