Моя жена — плиточник, и я наконец понял, почему чувствую себя соседом по коммуналке, а не мужем

Есть такой особый вид одиночества, который накрывает не тогда, когда ты один, а тогда, когда ты формально не один, но всё равно один — и объяснить это ощущение постороннему человеку практически невозможно, потому что со стороны всё выглядит вполне благополучно. 

Жена есть, брак зарегистрирован, в холодильнике еда, на диване подушки. Но при этом ты живёшь в режиме, который я для себя давно уже описываю одной фразой — полгода бобыль, полгода мальчик на побегушках, и ни в том, ни в другом варианте ничего похожего на нормальную совместную жизнь.

Моя жена — плиточник, и она очень хороший плиточник, что важно понимать с самого начала. Она работает аккуратно, клиенты её любят, рекомендуют друг другу, и когда сезон идёт — он идёт по-настоящему. 

С марта примерно по октябрь она может мотаться с объекта на объект по всей области, иногда ночевать у знакомых рядом с объектом, потому что ехать домой полтора часа в одну сторону после десяти часов на коленях — это не вариант. 

В эти месяцы она зарабатывает нормально, иногда очень нормально — в хороший месяц выходит тысяч сто двадцать, что для нашего города является суммой заметной. Я работаю в логистической компании менеджером среднего звена с фиксированными пятьюдесятью пятью тысячами, и на этом фоне её заработки всегда производят впечатление.

Но вот в чём штука. Пока она работает, я существую примерно следующим образом. Просыпаюсь, варю кофе на одного, еду на работу, возвращаюсь, ем что-то собранное наспех, смотрю сериал или читаю, ложусь спать. Иногда она присылает голосовое сообщение вечером — усталое, короткое, с фоном в виде чужой плитки и чужого ремонта. 

Иногда приезжает в пятницу поздно вечером, мы успеваем поговорить минут сорок, потом она засыпает, а в субботу утром снова уезжает. О том, чтобы куда-то сходить вдвоём, съездить на выходные в соседний город, просто поужинать в кафе — речи нет. 

Единственное материальное напоминание о том, что я состою в браке, в эти месяцы — свидетельство о регистрации в ящике комода. Розовая бумажка с гербом.

Я долго убеждал себя, что это нормально, что у людей бывает сложный рабочий график, что деньги нужны, что я же понимаю. И я понимал. До тех пор, пока не начался второй акт.

Где-то в ноябре объекты заканчиваются — люди реже затевают ремонты зимой, активность падает, и жена оказывается дома. Казалось бы, вот оно — то время, которого не хватало, совместная жизнь, разговоры, всё то, о чём я думал всё лето. Но на практике происходит следующее.

За полгода работы она насмотрелась на чужие квартиры. На итальянскую крупноформатную плитку в санузле на Рублёвке, на тёплые полы под керамогранитом в новостройке в Мытищах, на грамотно выложенный фартук на кухне у какого-то архитектора в Химках. 

И когда она возвращается домой и смотрит на нашу ванную, на нашу кухню, на наш коридор — она видит это всё иначе, чем видела в марте. Она видит непростительные ошибки.

Первый раз это случилось три года назад. Я вернулся с работы и обнаружил, что часть плитки в коридоре отбита, инструменты разложены на газетах, а жена стоит посреди всего этого с видом человека, который наконец-то взялся за важное дело.

- Что происходит? — спросил я, хотя уже догадывался.

- Её криво положили изначально, я терпела три года, но больше не могу, там перепад два миллиметра на стыке, это видно невооружённым глазом, — ответила она тоном, не допускающим возражений.

- Её клали твои коллеги, ты сама их рекомендовала.

- Ну вот теперь я сама всё сделаю нормально.

И она сделала. Через две недели коридор сиял новой плиткой, положенной идеально. Я не мог не признать, что стало лучше. Но я также не мог не заметить, что две недели я жил в состоянии перманентного ремонта — пыль, шум перфоратора по утрам в субботу, клей на кухонном столе, и постоянные просьбы-приказы, которые сыпались на меня с утра до вечера.

- Заедь в строительный, там надо забрать затирку, я заказала, — это в восемь утра, я собираюсь на работу.

- Помоги мне передвинуть тумбу, одной неудобно, — это в одиннадцать вечера, когда я уже лежу.

- Закажи доставку клея, вот артикул, скажи чтоб привезли во вторник до двух, — это в обед, сообщением, без предисловий.

Я выполнял. Потому что ну а что — жена работает, надо помочь. Это же наш общий дом. Но что-то внутри начинало накапливаться — ощущение, что я снова существую в режиме обслуживания чужого проекта.

На следующий год она взялась за кухню. Фартук её перестал устраивать — она видела у клиента в Одинцово такую затяжку швов, что наша смотрелась колхозом. Я к тому моменту уже знал, что будет, и попытался поговорить заранее.

- Слушай, может, не сейчас, мы же только недавно коридор переделали, — сказал я как можно спокойнее.

- Коридор был год назад, — ответила она.

- Ну да, год назад. То есть каждый год мы что-то отколупываем и переделываем.

- Потому что есть что переделывать. Ты видишь, как у людей бывает? Это же просто другой уровень.

- Я вижу, что когда ты работаешь — тебя нет дома. А когда ты дома — дома идёт ремонт и тебя снова фактически нет, потому что ты занята плиткой. Я в обоих случаях либо один, либо курьер.

Она остановилась и посмотрела на меня — не агрессивно, скорее с искренним удивлением, как будто я сказал что-то на незнакомом языке.

- Ты серьёзно сейчас обижаешься на то, что я делаю ремонт в нашем же доме, для нас же, — произнесла она медленно.

- Я обижаюсь не на ремонт. Я обижаюсь на то, что у нас нет никакого другого формата. Или ты в разъездах и недоступна, или ты дома, но уставшая и занятая плиткой. Мы с тобой когда последний раз просто сидели и разговаривали без всего этого?

Она задумалась — по-настоящему, не для вида.

- В июне ездили к Сашке на дачу.

- Это было четыре месяца назад, и мы там были с компанией, это не считается.

Разговор закончился ничем — она не стала спорить, но и фартук продолжила переделывать. Просто в следующие несколько дней звала меня помочь чуть мягче, чем обычно, и один вечер мы действительно просто сидели на кухне с вином, пока клей сох. Это было хорошо. Это было похоже на то, чего мне не хватало. Но это был один вечер.

Сейчас у нас декабрь, она снова дома, и я уже вижу, как она смотрит на плитку в санузле — тем самым взглядом, оценивающим, нашедшим что-то недостаточно хорошее. На прошлой неделе она сказала, что у клиента в Подольске была укладка ёлочкой из узкого формата, и это смотрелось совершенно иначе, чем наш стандартный кирпич.

- Ты уже прикидываешь, — сказал я.

- Что прикидываю, — ответила она, хотя мы оба знали, что именно.

- Ванную. Ты смотришь на неё вот уже три дня с таким видом.

Она усмехнулась — и в этой усмешке было что-то примирительное, почти виноватое.

- Ну там шов у бордюра всё-таки немного поплыл.

- Окей, — сказал я и сел напротив неё. — Давай так. Ты скажешь мне, сколько времени это займёт. И мы договоримся, что одни выходные из этого месяца мы потратим не на строймаг, а на что угодно другое — куда ты захочешь, я не против никуда. Но один день — наш.

Она смотрела на меня несколько секунд.

- Договорились, — сказала она наконец.

Я не уверен, что она сдержит слово. Я не уверен, что к февралю не появится новый объект, который снова растворит её на несколько месяцев в чужих квадратных метрах. 

Но я понял, что молчать и накапливать — это тоже не выход, что раздражение, которое я так долго считал неловким и несправедливым, на самом деле имеет право быть высказанным вслух, без извинений за то, что мне нужна жена, а не соседка с перфоратором.

Ванную она, скорее всего, всё-таки переделает. Но хотя бы один выходной — мой.