Мама воспитала сыночку-корзиночку и теперь активно ищет ему жену

Есть такое выражение — «маменькин сынок». Большинство людей слышали его, многие даже встречали подобных персонажей в жизни. Но мало кто жил с таким человеком бок о бок почти тридцать лет. А я жила. Живу. И, кажется, конца этому не видно.

Мне двадцать шесть лет. У меня есть старший брат Паша, которому через четыре месяца стукнет тридцать. И есть мама, которая искренне верит, что Паша — всё ещё маленький беспомощный мальчик, нуждающийся в её неусыпной заботе. Вот только «мальчик» этот весит сто килограммов, носит сорок четвёртый размер обуви и бреется. Ну, точнее, бреется он тогда, когда мама скажет, что пора.

Я не помню момента, когда впервые осознала, что в нашей семье что-то не так. Наверное, это происходило постепенно. В детстве мне казалось нормальным, что мама стелет Паше постель, хотя он уже учился в пятом классе. Нормальным, что она режет ему мясо на тарелке, когда ему было двенадцать. Нормальным, что она проверяла, почистил ли он зубы, когда ему было пятнадцать. Мне самой она перестала стелить постель лет в семь. В десять я уже сама разогревала себе обед после школы. В тринадцать стирала свои вещи. А Паша... Паша был особенный. Паша был мальчик. Паша был старший. Паша был — мамин.

То, что за всю свою жизнь он не проработал ни единого дня, его не смущает. Амбиции у моего брата генеральские, а послужной список — абсолютно пустой. Он присылает резюме в крупные компании, метит сразу в менеджеры среднего звена, а лучше — в руководители отдела. Ему, естественно, не отвечают. Или отвечают вежливым отказом.

Паша каждый раз обижается, говорит, что его не ценят, что кругом одни идиоты, что без блата в этой стране никуда. Мама кивает, гладит по голове — фигурально, конечно, хотя я бы уже не удивилась и буквальному — и говорит, что он обязательно найдёт что-то достойное. Обязательно. Когда-нибудь.

«Когда-нибудь» длится уже семь лет. После института Паша не работал ни дня. Институт, к слову, он тоже окончил с грехом пополам — мама писала за него курсовые, мама договаривалась с преподавателями, мама находила репетиторов.

А мама работает. Маме пятьдесят четыре года, у неё мигрени и повышенное давление, но она каждое утро встаёт в шесть, едет через весь город на работу, сидит там до пяти, едет обратно, а потом готовит ужин, стирает Пашины вещи, гладит Пашины рубашки — зачем ему рубашки, если он из дома не выходит, я не понимаю, — перестилает Пашину постель, потому что «он не умеет ровно заправлять одеяло». Ему. Почти. Тридцать.

Я пыталась говорить с мамой. Много раз. Спокойно и не очень. Объясняла, просила, умоляла, кричала. Реакция всегда одна: поджатые губы, обиженный взгляд и фраза «Ты не понимаешь, он же мальчик, ему сложнее».

Я работаю с двадцати лет. Сначала подрабатывала, пока училась, потом устроилась на полную ставку. Сейчас у меня нормальная должность, нормальная зарплата, съёмная квартира. Я сама себя обеспечиваю. Сама готовлю, сама убираю, сама решаю свои проблемы.

Не потому что я какая-то героиня, а потому что это — нормально. Это то, что делают взрослые люди. Но в нашей семье, похоже, взрослых людей только двое — я и мама. Паша навеки застрял в возрасте десятилетнего ребёнка, и мама его оттуда вытаскивать не собирается.

Месяц назад у нас случилась очередная ссора. Я приехала к маме на выходные — зачем, спрашивается, сама себе жизнь усложняю — и застала классическую картину: мама на кухне жарит Паше котлеты, а Паша сидит в своей берлоге, орёт в микрофон на каких-то онлайн-соперников и при этом в трусах и несвежей футболке. На часах три дня. Он только встал.

Я не выдержала.

— Арина, не начинай опять. Он ищет работу, ты же знаешь.

— Ищет? Мам, он последнее резюме отправлял полгода назад! Он даже не пытается! А ты всё делаешь за него — стираешь, готовишь, убираешь. Зачем ему что-то менять, если его и так всё устраивает?

Мама поджала губы — вот этим своим привычным жестом, который я ненавижу, потому что он означает: «Я тебя слышу, но слушать не собираюсь».

Тогда я сказала то, что давно хотела сказать, но не решалась.

— Мам, я скажу тебе прямо. Когда тебя не станет — а ты не вечная, — я не буду нянчиться с Пашей. Не буду его кормить, обстирывать и содержать. У меня своя жизнь. Он мне брат, но я не обязана заменять ему мать. И на что он будет жить, если он работать не способен, — я не знаю. И знать не хочу. Мне жалко на него даже копейки, потому что он здоровый мужик, который сам должен зарабатывать.

— Как ты можешь так говорить? Он же твой брат. 

— Именно потому и говорю. Потому что мне не всё равно. Но помогать тому, кто сам палец о палец не ударит, — это не помощь, мам. Это приговор. Ты приговорила его к беспомощности.

Она долго молчала в тот вечер. Я уехала к себе с тяжёлым сердцем, думала, что всё бесполезно, что ничего не изменится, что Паша так и будет сидеть в своей комнате до пенсионного возраста — маминого пенсионного возраста, потому что своего у него при таком раскладе не будет.

Но через неделю мама позвонила. Голос бодрый, почти радостный.

— Арина, я всё обдумала. Ты права, мне нужно позаботиться о Пашином будущем. Я решила найти ему жену.

Я чуть телефон не выронила.

— Мам… Жену? Ты серьёзно? Ты думаешь, какая-то женщина захочет взять на себя то, что ты делаешь для него сейчас? Он же даже в душ идёт только после твоего напоминания!

Я не стала спорить. Просто положила трубку и минут пять смотрела в стену.

Что-то в голове у мамы действительно щёлкнуло. Но не в ту сторону. Совсем не в ту. Вместо того чтобы перестать обслуживать Пашу и заставить его наконец повзрослеть, она решила найти ему замену себе. Передать, так сказать, эстафетную палочку. Женщину, которая будет обеспечивать, готовить, стирать, убирать, напоминать мыться и терпеть его четырнадцатичасовые игровые сессии.

Мама теперь активно ищет. Зарегистрировала Пашу на сайте знакомств — он, естественно, не в курсе деталей, просто разрешил маме «посмотреть, что там есть». Мама пишет девушкам от его имени, отбирает кандидатуры, даже один раз договорилась о встрече. Паша не пошёл. Сказал, что в тот день у него важный рейд в игре.

Мне прямо интересно — с каким-то болезненным, нездоровым любопытством, — чем это всё закончится. Найдёт ли мама такую непритязательную, такую невзыскательную женщину, которая посмотрит на тридцатилетнего безработного мужчину без единого дня трудового стажа, без бытовых навыков, без амбиций — настоящих амбиций, а не фантазий о генеральском кресле, — и скажет: «Да, вот он, мужчина моей мечты»?

Я сильно сомневаюсь.

А Пашу и так всё устраивает. Мама готовит котлеты, компьютер работает, интернет оплачен. Менять что-то? Зачем? Жизнь прекрасна.

Только вот мама не вечная. И котлеты когда-нибудь закончатся. И тогда Паша останется один на один с реальностью, с которой его никогда не знакомили. И мне — мне будет больно на это смотреть. Но нянчиться я не буду. Я своё слово сказала.

А мама пусть ищет ему жену. Может, хоть в процессе поисков поймёт, что проблема не в отсутствии жены. Проблема в том, что она вырастила не сына, а вечного ребёнка. И этот ребёнок вырастать не планирует.