Мама зовёт нас каждые выходные, но встречает так, будто мы свалились с неба

Мама звонит каждый четверг. Это уже ритуал — ровно в семь вечера экран загорается её фотографией, и я заранее знаю, что услышу.

— Доченька, приезжайте в воскресенье! Пирогов напеку, посидим по-семейному. Так соскучилась по вам, сил нет!

И я каждый раз соглашаюсь. Потому что это же мама. Потому что она одна в большом доме после смерти папы. Потому что совесть не позволяет отказать.

А потом наступает воскресенье.

Мы с Максимом встаём пораньше, собираемся, едем полтора часа по пробкам. Я везу торт или фрукты, он — бутылку хорошего вина. Паркуемся у знакомого забора, открываем калитку...

И каждый раз одно и то же.

Дверь долго не открывают. Потом на пороге появляется мама — в застиранном халате, с помятым лицом, со следами подушки на щеке.

— Ой, а вы уже приехали? А сколько времени?

Время — два часа дня. Именно то время, которое она сама назначила четыре дня назад.

Мы заходим в дом, и я вижу привычную картину. На кухне — немытая посуда со вчерашнего дня. В гостиной — разобранный диван с комком одеяла. Никаких пирогов, никакого накрытого стола. Холодильник пустой, если не считать засохшего сыра и банки просроченного майонеза.

— Я прилегла на минутку и задремала, — виновато улыбается мама. — Ничего, сейчас быстренько что-нибудь сообразим!

И начинается суета. Я мою посуду, мама судорожно ищет в шкафах хоть какие-то продукты, Максим едет в ближайший магазин за едой. Через два часа мы наконец садимся за стол — уставшие, раздражённые, с наспех сваренными макаронами.

— Как хорошо, что вы приехали, — говорит мама с искренней радостью. — Я так ждала!

Ждала. Три года это продолжается — и она каждый раз «ждала».

Первое время я списывала всё на рассеянность. Мама всегда была немного не от мира сего — творческая натура, художница-любитель. Папа при жизни организовывал быт, следил за временем, напоминал о делах. Без него она потерялась.

Потом я начала подозревать проблемы со здоровьем. Может, память? Может, что-то серьёзное? Однажды осторожно предложила сходить к врачу — мама обиделась на неделю.

— Я что, по-твоему, из ума выжила? Просто задремала разок!

Разок. Это случалось каждый приезд без исключения.

Максим терпел первый год. На второй начал находить отговорки — работа, усталость, дела. Я ездила одна, а он оставался дома с облегчением, которое даже не пытался скрыть.

— Пойми, я не против твоей мамы, — объяснял он. — Я против этого цирка. Каждый раз мы тратим выходной, чтобы приехать в неподготовленный дом и готовить самим. Это не гости — это спасательная операция.

Я понимала. Но что делать? Не ездить совсем?

Разговоры с мамой не помогали. Я пробовала разные подходы — просила, объясняла, даже ругалась. Она соглашалась, обещала исправиться, а в следующее воскресенье всё повторялось.

— Просто время летит незаметно, — оправдывалась она. — Вот вроде только проснулась, а уже обед.

Только проснулась — в двенадцать дня. А потом ещё прилегла до нашего приезда.

Кульминация наступила на майские праздники. Мама позвонила в среду, взволнованная больше обычного.

— Детки, на девятое мая обязательно приезжайте! Папин день рождения, помянем вместе. Я гуся запеку, как он любил. Салаты сделаю, холодец поставлю. Всё будет по-настоящему!

Голос её звучал так убедительно, что я поверила. Папа умер три года назад именно на свой день рождения — инсульт за праздничным столом. Эта дата значила для нас обоих очень много.

Максим согласился поехать без уговоров. Купили хорошего коньяка — папиного любимого. Я нашла в альбоме его лучшую фотографию, вставила в новую рамку. Ехали молча, каждый в своих мыслях.

На подъезде к дому я почувствовала знакомый холодок в животе. Пожалуйста, пусть хоть сегодня будет иначе.

Калитка открыта настежь — ещё со вчера, судя по залетевшему мусору во дворе. Дверь в дом не заперта. В гостиной работает телевизор, показывая парад, но никто его не смотрит.

Маму я нашла в спальне. Она лежала поверх покрывала в той же одежде, в которой я видела её по видеосвязи позавчера. Рядом — пустая чашка и тарелка с присохшими крошками.

— Мама!

Она открыла глаза, посмотрела на меня мутным взглядом.

— Анечка? А что ты здесь?

— Девятое мая, мама. Папин день рождения. Ты нас звала.

Она села на кровати, растерянно огляделась. Посмотрела в окно, будто проверяя время года.

— Уже девятое? Как девятое... Я же только...

И заплакала.

Я никогда не видела маму такой. Не обиженные слёзы, которыми она останавливала мои претензии. Не манипулятивный плач, выбивающий жалость. Это было что-то другое — глубокое, страшное, рвущееся изнутри.

Максим тактично вышел во двор. Я села рядом, обняла маму за трясущиеся плечи.

— Мамочка, что происходит? Расскажи мне.

Она долго не могла говорить — всхлипывала, вытирала лицо рукавом. Потом начала сбивчиво, путано.

— Я не знаю, что со мной. Каждый день как один. Просыпаюсь — и не понимаю, зачем вставать. Всё равно никого нет. Дом пустой, тихий такой. Раньше папа шумел — телевизор включал, по телефону разговаривал, посуду гремел. А теперь тишина. Я в этой тишине растворяюсь.

Я слушала, и внутри всё сжималось от запоздалого понимания.

— Когда вам звоню — мне хорошо. Жду, планирую, представляю. Думаю — вот завтра встану пораньше, уберусь, приготовлю. А потом утро, и нет сил. Лежу и думаю — ну ещё полчасика. И ещё. И день проходит. И вот вы уже едете, а я...

— Почему ты не сказала?

— Что сказала? Что твоя мать — развалина? Что без папы жить не может? Мне шестьдесят два года, Аня. Я должна справляться.

Я вспомнила последние три года. Как злилась на маму за неподготовленные встречи. Как обсуждала с Максимом её безответственность. Как раздражённо убирала чужой дом вместо отдыха.

А мама всё это время медленно тонула. И звонки по четвергам были её способом держаться на плаву — хоть что-то планировать, хоть чего-то ждать.

— Мам, тебе нужна помощь. Не моя — профессиональная.

Она замотала головой.

— Я не сумасшедшая.

— Никто не говорит, что сумасшедшая. Это называется депрессия. После папы ты так и не пришла в себя, просто хорошо притворялась первое время.

Мама молчала, глядя в окно. По телевизору в гостиной играл военный марш — парад продолжался.

— Папа бы расстроился, — сказала она тихо. — Увидел бы, во что я превратилась, и расстроился.

— Папа бы расстроился, что ты не попросила помощи. Он всегда говорил — ты упрямая как ослица.

Мама слабо улыбнулась. Первая улыбка за весь день.

В тот вечер мы никуда не уехали. Максим сходил в магазин, я приготовила ужин. Сели втроём за стол, помянули папу коньяком и немудрёной закуской. Мама рассказывала истории из их молодости, мы слушали.

Ночевать остались там же — на том самом разобранном диване, который столько раз вызывал моё раздражение.

Утром я записала маму к психотерапевту. Она сопротивлялась, но вяло — кажется, сама понимала, что так продолжаться не может.

Первые месяцы были тяжёлыми. Антидепрессанты, разговоры с врачом, наши еженедельные приезды — уже не в гости, а просто побыть рядом. Я научилась не ждать пирогов и накрытого стола. Привозила еду с собой, готовила вместе с мамой, вовлекая её в процесс.

Постепенно что-то начало меняться. Сначала мама стала вставать раньше. Потом — выходить во двор, возиться с цветами. Потом достала старые краски и мольберт.

Сейчас, спустя полтора года, она снова похожа на себя прежнюю. Не полностью — что-то ушло безвозвратно вместе с папой. Но когда мы приезжаем, дом прибран, на плите что-то булькает, а мама встречает нас на крыльце в нормальной одежде.

— Пирог немного подгорел, — виновато сообщает она.

Я смеюсь и обнимаю её. Подгоревший пирог — это прекрасно. Это значит, что он вообще был испечён.