Десять лет не общаюсь с родителями и это всех вполне устраивает

Мне было лет пять, когда я впервые это почувствовала. Не поняла — нет, понимание пришло гораздо позже, — а именно почувствовала. Тем странным детским чутьём, которое считывает интонации точнее любого психолога.

Мы сидели за ужином. Мама рассказывала папе что-то про свою работу, про новую коллегу, которая носит смешные шарфы, и папа смеялся, и мама смеялась, и они смотрели друг на друга так, будто в комнате больше никого не было.

Я подёргала маму за рукав и сказала, что в садике Вовка снова отобрал у меня лопатку. Мама кивнула, не глядя на меня, и продолжила рассказ. Папа долил ей чай. Я доела котлету и ушла в свою комнату.

Так выглядело моё детство. Если описать его одним словом, я бы сказала: корректное. Мои родители были корректными людьми. Они делали всё правильно.

Утром — завтрак. Каша, бутерброд, какао. Школьная форма выстирана, портфель собран. Родительские собрания — посещены. Прививки — поставлены. Репетитор по английскому — оплачен. Зимняя куртка — куплена вовремя, хорошая, тёплая. Ни одного пункта не пропущено. Если бы существовал чек-лист родительских обязанностей, они бы прошли проверку на отлично.

Только вот любовь в этот чек-лист не входила.

Нет, они не были жестокими. Не кричали, не били, не унижали. Но у них был свой мирок на двоих, куда меня не пускали вообще.

Каждое лето мои родители уезжали в отпуск. Вдвоём. Турция, Египет, однажды даже Испания. Меня отвозили к бабушке Зине — маминой маме — или к бабушке Вале, папиной.

Бабушки жалели меня, как я теперь понимаю. Они пекли мне пирожки, водили в парк, покупали мороженое. Бабушка Зина однажды сказала маме по телефону — я подслушала случайно, стоя за дверью:

— Лена, ну возьмите вы ребёнка с собой хоть раз. Она тут каждый вечер сидит у окна и ждёт чего-то.

— Мам, ну мы же с Серёжей весь год работаем, нам нужно побыть вдвоём. Оле у тебя хорошо, она сама говорит. Не выдумывай.

Я действительно говорила, что мне хорошо. А что мне оставалось? Я рано научилась не просить того, чего мне не могли дать. Или не хотели.

В школе у меня были подруги, и я ходила к ним в гости, и видела, как бывает по-другому. У Насти мама каждый вечер заплетала ей косички и спрашивала про уроки, и это было не формальное «ты сделала домашнее задание?», а настоящий разговор — с интересом, с шутками, с обсуждением противной учительницы по математике.

У Кати папа забирал её из школы и по дороге покупал ей сосиску в тесте, и они ели вместе, прямо на улице, и смеялись чему-то. Мелочи. Ерунда. Но именно из такой ерунды и складывается ощущение, что ты кому-то нужен.

Мои родители забирали меня из школы молча. Или не забирали — я сама ходила, с третьего класса. Я была самостоятельным ребёнком. Мной гордились за это. «Наша Оля такая взрослая, такая ответственная», — говорила мама знакомым. Меня хвалили за то, что я не мешала.

В пятнадцать лет я попробовала поговорить с мамой. Был какой-то момент — она сидела на кухне одна, пила кофе, папа уехал в командировку. Я села напротив и спросила:

— Мам, а вы с папой… вы хотели ребёнка?

Она подняла глаза. Удивилась.

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

— Просто… Мне иногда кажется, что вам и без меня было бы нормально.

Она помолчала. Отпила кофе. Потом сказала:

— Оль, ну что за глупости. Мы же тебя вырастили, всё тебе дали. Что тебе не хватает?

Я не знала, как объяснить. Как сказать взрослому человеку, что тебе не хватает того, для чего нет конкретного слова? Не подарков, не поездок, не внимания даже — а чего-то более простого и более невозможного. Ощущения, что тебе рады. Что твоё появление в комнате делает эту комнату лучше. Что твой голос хочется слышать, а не просто слушать.

Я сказала: «Нет, всё нормально, мам» — и ушла к себе. Больше я таких разговоров не заводила.

В восемнадцать я поступила в институт в другом городе. Родители помогли с переездом — привезли вещи, оплатили общежитие на первый месяц. 

Мама обняла на прощание — коротко, формально, как обнимают коллегу на корпоративе. Они уехали, и я стояла у окна, смотрела, как их машина выруливает со двора, и ждала, что мне станет грустно. Но мне не стало. Было только привычное ощущение — как будто ничего не изменилось.

Первый год я звонила. Каждое воскресенье, как положено. Мама брала трубку, спрашивала, как дела, я говорила «нормально», она говорила «у нас тоже», и через три минуты разговор заканчивался.

Иногда трубку брал папа. С ним было ещё короче. «Привет, пап.» — «Привет, Оль. Как учёба?» — «Хорошо.» — «Ну и отлично. Маме привет.» Какой маме — его маме, бабушке Вале? Моей маме, которая сидит рядом с ним? Я не уточняла.

На втором году я стала звонить реже. Раз в две недели. Потом раз в месяц. Потом — только по праздникам. Они не замечали. Ни разу — ни разу за всё это время — телефон не зазвонил первым с их стороны. Ни одного сообщения «как ты?». Ни одного пропущенного вызова.

Я приезжала на Новый год. Сидела за столом, смотрела, как они смеются своим шуткам, как мама кладёт папе оливье, как папа наливает маме шампанское. Они были счастливой парой. Красивой, ухоженной, состоявшейся. Я была гостем за их столом. Вежливым, нешумным гостем, которого пригласили, потому что не пригласить было бы неприлично.

В двадцать три я перестала звонить совсем. Просто однажды наступило воскресенье, и я не набрала номер. И следующее воскресенье. И следующее. Прошёл месяц. Два. Три. Тишина. Я проверяла телефон — входящих не было. Полгода. Год. Тишина.

Я узнавала о них от бабушек. Бабушка Зина звонила мне каждую неделю — она, в отличие от дочери, умела это делать. «Мама с папой у тебя здоровы, не переживай, — говорила она. — Ездили в Черногорию на той неделе. Ремонт в ванной затеяли.» Она рассказывала это осторожно, как будто извинялась. За дочь, которая не научилась быть матерью, хотя сама выросла в любви.

Прошло десять лет. Мне тридцать три. У меня своя жизнь, своя квартира, своя работа. Есть кот Персик, который встречает меня в прихожей и орёт, пока я не почешу ему пузо.

Есть подруга Даша, которая звонит каждый вечер и рассказывает сорок минут про своего мужа, а потом спрашивает: «А у тебя как?» — и слушает. Есть мир, в котором мне рады.

Родители живы-здоровы. Им шестьдесят с небольшим. Бабушка Зина говорит, что они по-прежнему вместе, по-прежнему ездят в отпуск, по-прежнему счастливы. Обо мне не спрашивают.

Бабушка, правда, говорит, что иногда спрашивают — «как там Оля?», между делом, между обсуждением ремонта и планами на выходные. Может быть, бабушка придумывает это для меня, чтобы мне было легче.

Я не обижаюсь. Я перестала ждать давно. Боль тоже ушла, вернее, превратилась в тупое недоумение, которое иногда накатывает вечерами, когда Персик засыпает у меня на коленях и в квартире становится очень тихо.

Зачем? Вот единственный вопрос, который у меня остался. Зачем они меня родили? Не потому что жалею, что живу, — нет, жить мне нравится. Но зачем два человека, которым так хорошо вдвоём, которым не нужен никто третий, решили завести ребёнка? Потому что «так положено»? Потому что родственники спрашивали? Потому что в двадцать пять все рожают?

Я думаю, что так и было. Они родили меня по тому же принципу, по которому покупают мебель в новую квартиру — потому что пустая комната выглядит странно. Поставили, оценили, привыкли. А потом я выросла и уехала, и комната снова стала пустой, и оказалось, что так даже просторнее.

Иногда я ловлю себя на мысли: а если у меня будут дети? Смогу ли я? Не повторю ли? И тут же отвечаю себе: нет. Потому что я знаю, каково это — быть лишней. И если я когда-нибудь решу стать матерью, то только тогда, когда буду уверена, что мой ребёнок будет самым нужным человеком на свете. Не потому что так положено. А потому что без него мне будет чего-то не хватать.

Этого «не хватать» мои родители так и не почувствовали.

А я — привыкла.