Муж то ли инфантильный маменькин сынок, то ли продуманный интриган. Не знаю, что хуже

Когда я вспоминаю начало наших отношений с Даней, мне кажется, что это была история про других людей. Он был легким, остроумным, заботливым. Тот тип мужчины, который помнит, какой кофе ты любишь, и приносит тебе плед, если замечает, что ты поежилась от сквозняка. Мы были счастливы, и наше будущее казалось мне безоблачным холстом, на котором мы нарисуем все, что захотим. Единственная крошечная, едва заметная тучка на этом горизонте носила имя Вера Владимировна — его мама.

Она жила в другом городе, за тысячу километров от нас, и этот факт я воспринимала как подарок судьбы. Особенно после нашего первого и единственного досвадебного знакомства, когда мы с Даней приехали к ней в гости на выходные. Вера Владимировна встретила меня с натянутой, кислой улыбкой, которая не затрагивала ее маленьких, колючих глаз. Весь вечер она вела допрос под видом светской беседы. Откуда я, кто мои родители, какое у меня образование и, главное, какие у меня планы на жизнь и на ее сына.

— Ну, Данечка у нас парень видный, перспективный, — рассуждала она, демонстративно обращаясь только к нему, пока я сидела рядом. — Ему бы женщину под стать. Чтобы и хозяйка, и опора, и семью уважала. А то сейчас молодежь какая пошла… ветер в голове.

Смысл был предельно ясен: я, по ее мнению, на «женщину под стать» не тянула. Я проглотила обиду, списав все на материнскую ревность и провинциальные предрассудки. В конце концов, она далеко, а Даня рядом. Он тогда заметил мое напряжение и по дороге на вокзал сжимал мою руку, шепча, что мама у него «просто старой закалки» и чтобы я не обращала внимания. Я и не обращала. Мы поженились, и Вера Владимировна на свадьбе вела себя относительно прилично, если не считать нескольких ядовитых тостов о том, как важно «беречь сына».

Год мы прожили почти в идиллии. А потом грянул гром. Вера Владимировна вышла на пенсию, стремительно продала свою трехкомнатную квартиру и объявила, что переезжает к нам в город. «Буду поближе к детям, на старости лет хочется быть рядом с семьей», — щебетала она в трубку Дане. Мое сердце ухнуло куда-то в пятки. Даня же искренне радовался.

Она купила себе небольшую однокомнатную квартиру в соседнем районе, и с этого момента наша жизнь превратилась в филиал ее жизни. «Маме одиноко», «мама не знает город», «маме нужно помочь повесить полку», «мама просит заехать за продуктами» — эти фразы стали саундтреком наших будней. Я приходила с работы, мечтая о тихом вечере с мужем, и заставала на кухне свекровь, инспектирующую мой холодильник. Она без спроса переставляла вещи в шкафах, критиковала мою стряпню и давала непрошеные советы по ведению быта.

Поначалу я пыталась говорить с Даней.

— Дань, твоя мама была у нас сегодня снова. Без предупреждения. Она переложила все крупы в другие банки. Зачем? — Кать, ну что тебе, жалко? — вздыхал он, не отрываясь от телефона. — Ей скучно, она так проявляет заботу. Просто скажи спасибо. — Мне не нужна такая забота! Это наш дом. Я хочу приходить домой и чувствовать себя хозяйкой, а не провинившейся школьницей на проверке.

Он только разводил руками. Для него это были мелочи, не стоящие внимания. Мама хочет быть частью нашей жизни, что в этом плохого? Он не видел, или не хотел видеть, что она не просто «хочет быть частью», а пытается занять в ней центральное место, вытеснив меня на периферию.

Еще год я терпела. Скрипела зубами, но терпела. А потом Вера Владимировна сменила тактику. Она перестала просто хозяйничать и начала планомерно разрушать наш брак. При любом удобном случае она заводила с Даней душещипательные беседы, когда меня не было рядом. А потом, как бы невзначай, пересказывала их мне.

— Ох, Катенька, говорила я вчера с Данечкой… Так он переживает. Говорит, устает очень, не чувствует от тебя поддержки. Я ему сказала: «Сынок, семья — это главное, но если невмоготу, то не мучай себя. Развод — это не конец света».

Я слушала этот яд и холодела. Она приписывала мужу несуществующие жалобы и вкладывала ему в голову мысль о разводе. После пары таких эпизодов я свела общение с ней к абсолютному минимуму. Перестала отвечать на ее звонки, а во время ее визитов запиралась в комнате с ноутбуком, ссылаясь на срочную работу. Отношения между нами превратились в ледяную пустыню. Даня метался между двух огней, но, по сути, всегда выбирал сторону мамы. Ведь это я была «слишком резкой» и «негибкой», а мама «просто желала нам добра».

И вот, на третий год этого ада мы решили, что пора покупать собственное жилье. Мы несколько лет откладывали деньги, ютились в съемной однушке, отказывали себе во многом. Я вложила в нашу «кубышку» все свои сбережения, которые копила еще до знакомства с Даней, плюс значительную часть зарплаты за все эти годы. Мой вклад был в три, если не в четыре раза больше, чем у мужа. И вот, когда нужная сумма на первый взнос была почти собрана, состоялся разговор, который разделил мою жизнь на «до» и «после».

Мы сидели на кухне, просматривая на ноутбуке варианты квартир. Я была воодушевлена, мне казалось, что это наш шанс начать все с чистого листа. Свой дом, свои правила. Может быть, подальше от его мамы.

— Слушай, Кать, — начал Даня, отодвигая ноутбук. Голос у него был какой-то неестественно бодрый. — Тут такое дело. Мама хочет нам помочь. Она даст сто тысяч на первый взнос.

Я насторожилась. Бесплатный сыр от Веры Владимировны всегда оказывался в мышеловке.

— Это очень щедро с ее стороны, — осторожно сказала я. — Но мы почти справились сами. — Да, но она настаивает. Говорит, для сына ничего не жалко. Только у нее есть одно условие… В общем, она хочет, чтобы квартиру мы оформили на нее.

Я замерла, глядя на него. В ушах зашумело. Я, должно быть, ослышалась.

— Что ты сказал? Повтори. — Квартиру. Оформить. На маму, — раздельно произнес он, уже не так уверенно. — Она говорит, ей так будет спокойнее. Она очень переживает, что если вдруг… ну, всякое в жизни бывает… что я останусь ни с чем. А так квартира будет на ней, и она всегда сможет ее для меня сохранить.

Я смотрела на своего мужа и не узнавала его. Передо мной сидел чужой человек, который произносил какой-то чудовищный, абсурдный бред. Сто тысяч. За сто тысяч рублей, которые составляли от силы десятую часть нашего взноса, я должна была добровольно отказаться от всего, во что вкладывала деньги, силы и надежды последние несколько лет.

— Даня, ты сейчас серьезно? — мой голос был тихим и звенящим, как натянутая струна. — Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Если квартира оформлена на твою маму, то я к ней не имею никакого отношения. Никакого. Это будет ее квартира. Не наша. Не твоя. А ее. В случае развода, о котором она так мечтает, я просто соберу чемодан и уйду. Все, что я вложила, все мои деньги, которые я копила на первый взнос, которые я буду платить за ипотеку — все это я просто подарю твоей маме. Ты это понимаешь?

Он насупился, отвел взгляд. Классическая реакция обиженного ребенка. — Ну почему ты сразу о плохом? Ты что, разводиться со мной собралась? Я думал, мы семья, мы доверяем друг другу.

И в этот момент я посмотрела на него и с ледяной ясностью поняла: да. Собралась. Может, не сию секунду, но решение внутри меня уже было принято. Этот разговор стал последней каплей, той самой трещиной, которая прошла через все основание нашего брака.

Он не понимает. Или делает вид, что не понимает. Я сидела напротив него и пыталась решить для себя эту загадку, и не знала, какой из вариантов хуже. Если он и правда такой инфантильный идиот, что не видит очевидных вещей и готов подставить собственную жену ради маминых капризов, то как я могла полюбить такого человека? А если он все прекрасно понимает и просто ловко прикидывается дурачком, играя в одной команде с матерью, чтобы выжать из меня максимум, а потом оставить ни с чем… то это еще страшнее. Это уже не глупость, а подлость.А ещё обидно, что меня явно считают дуру, потому что только дура на такой и согласится.

Мотивы его матери мне были кристально ясны с самого начала. Она хотела полного контроля над сыном и его жизнью. Собственная квартира, оформленная на меня или на нас двоих, — это была бы моя территория, моя крепость. Это был бы символ нашей независимости. И она делала все, чтобы этой крепости у меня никогда не было. Она хотела, чтобы я всегда жила на птичьих правах, обязанная и зависимая.

А вот мотивы мужа… Он сидел, надув губы, и ждал, что я соглашусь. Что я, как всегда, уступлю, промолчу, стерплю. Ради «мира в семье». Но мира давно не было. Была затяжная партизанская война, в которой я только что потерпела сокрушительное поражение. Или, наоборот, одержала главную победу, потому что наконец-то прозрела.

Я смотрела на него, на человека, которого когда-то любила, и не чувствовала ничего, кроме холодной, звенящей пустоты. Будущее, которое казалось мне безоблачным холстом, на моих глазах покрылось черной краской. И я поняла, что больше не хочу держать в руках кисть. Хватит. С меня хватит.

Я выведу свои и исключительно свои деньги на другой счёт, скорее всего, на мамин. А потом подам на развод. Надеюсь, свекровь от счастья лопнет, забрызгав своего ненаглядного сыночка.