- Оля решила от меня уйти — пусть сама теперь этого ребёнка и обеспечивает, - заявил брат

Мне всегда казалось, что я хорошо знаю своего брата. Саша старше меня на четыре года, и в детстве я смотрела на него снизу вверх — не только потому, что он был выше ростом. Он казался мне таким уверенным, таким правильным. Знал ответы на все вопросы, никогда не сомневался в себе. Теперь я понимаю, что именно это и было первым тревожным звоночком, просто я была слишком молода, чтобы его услышать.

Когда Саша познакомил нас с Олей, я искренне за него порадовалась. Она была яркой, смешливой, с острым язычком и добрыми глазами. Они смотрелись вместе как картинка из журнала о счастливой семейной жизни. На свадьбе я ловила букет невесты и думала, что моему брату невероятно повезло.

Первый год их брака я вспоминаю как сплошной медовый месяц. Они приходили к нам на семейные ужины, держась за руки, заканчивали друг за друга предложения, смеялись каким-то своим, понятным только им шуткам. Мама смотрела на них с умилением и каждый раз после их ухода говорила мне: «Вот видишь, Лизонька, бывает же настоящая любовь».

Бывает. Только не всегда она остаётся настоящей.

Я точно помню момент, когда впервые почувствовала неладное. Это было на дне рождения нашей тёти, года через полтора после свадьбы. Оля что-то рассказывала о своей работе — она тогда занималась дизайном интерьеров и была по-настоящему увлечена своим делом. И вдруг Саша её перебил. Не просто перебил — он сказал что-то вроде: «Оля, хватит уже, никому не интересны твои обои». Сказал громко, при всех. Оля замолчала на полуслове, и я увидела, как у неё дрогнули губы. Но она быстро взяла себя в руки и спокойно ответила: «Извини, дорогой, я не знала, что ты у нас теперь решаешь, что кому интересно».

Саша нахмурился, но промолчал. Все сделали вид, что ничего не произошло. Я тоже сделала вид. Убедила себя, что это просто мелкая размолвка, какие бывают в любой семье.

Но размолвки множились. Я стала замечать, как брат одёргивает жену — то слишком резко, то слишком громко. Как он закатывает глаза, когда она высказывает своё мнение. Как его голос приобретает этот снисходительный, почти презрительный тон, будто он разговаривает не с женой, а с несмышлёным ребёнком. Оля не молчала — она была не из тех женщин, что безропотно терпят. Но её ответы были другими: тихими, точными, без публичного унижения. Она защищалась, а он — нападал.

Когда Оля забеременела, я понадеялась, что всё изменится. И поначалу действительно казалось, что Саша стал мягче. Он возил Олю на осмотры, собирал детскую кроватку, выбирал имя для дочки. Маша родилась в апреле, маленькая, горластая и совершенно прекрасная. В семье вроде как прекратился разлад, Саша бегал окрылённый.

Конфликты вернулись, когда Маше исполнилось полгода. Только теперь они стали злее, острее. Саша раздражался из-за детского плача, из-за беспорядка в квартире, из-за того, что Оля «запустила себя». Однажды я пришла к ним без предупреждения — хотела помочь с малышкой — и застала конец очередной ссоры. Оля сидела на кухне с красными глазами, Маша плакала в соседней комнате, а Саша, хлопнув дверью, уехал «проветриться».

«Он не понимает, как это тяжело», — сказала мне тогда Оля. Просто, без жалоб, констатируя факт.

Я хотела поговорить с братом. Правда хотела. Но каждый раз откладывала, убеждая себя, что это их дело, что я не должна вмешиваться. Теперь я жалею об этом молчании.

Развод не стал для меня неожиданностью. К тому моменту я уже понимала, что их брак — это руины, которые держатся только на упрямстве обоих. Но Сашу известие подкосило. Не потому, что он так любил Олю — к тому времени от любви, мне кажется, мало что осталось. Его оскорбило, что она посмела уйти первой. Что она приняла решение, не спросив его разрешения.

— Она меня унизила, — сказал он мне по телефону в тот день, когда Оля подала документы. — При всех унизила. Сбежала, как крыса с корабля.

— Саша, — осторожно начала я, — может быть, вам обоим просто нужно время, чтобы...

— Время? — он почти кричал. — Она забрала мою дочь и хочет ещё денег! Пусть катится к чёрту. Ни копейки от меня не получит.

Я не узнавала своего брата. Точнее, наконец-то узнала его настоящего.

Он сделал всё, чтобы не платить алименты. Оформил машину на друга, перевёл часть имущества на мамино имя — мама, кстати, была в ужасе, но Саша её просто поставил перед фактом. Официально он зарабатывал копейки, хотя я прекрасно знала, что его реальный доход в разы больше.

Мы с ним поссорились серьёзно и по-настоящему впервые в жизни. Я пришла к нему домой, в эту его холостяцкую квартиру, пропахшую сигаретами и обидой, и сказала всё, что думала.

— Саша, это же не Оле деньги. Это Маше. Твоей дочери.

Он смотрел на меня так, будто я его предала.

— Маша — это её оружие. Она использует ребёнка, чтобы меня доить.

— Ты сам себя слышишь? Это твоя дочь, ей три года, какое оружие?

— Оля решила от меня уйти — пусть сама теперь этого ребёнка и обеспечивает. Я ей такого выбора не навязывал.

— А Маша? Она тоже выбирала?

Он отвернулся к окну.

— Уходи, Лиза. Ты всё равно не понимаешь.

Я ушла. С тех пор мы почти не разговаривали.

Мама звонит мне каждую неделю, и в её голосе я слышу растерянность и боль. Она не понимает, как её сын — тот самый мальчик, которого она учила делиться игрушками и защищать слабых — превратился в человека, способного бросить собственного ребёнка из-за уязвлённой гордости. Папа молчит, но я вижу, как он постарел за эти месяцы.

Мы помогаем Оле и Маше. Не афишируя, не напоказ — просто потому, что это правильно. Продукты, иногда деньги на врачей или одежду для девочки, помощь с ремонтом в их маленькой съёмной квартире. Оля сначала отказывалась, но потом приняла — ради Маши.

Саша узнал и взбесился окончательно.

«Вы предатели, — написал он в семейный чат перед тем, как выйти из него. — Родная семья должна быть на моей стороне, а вы выбрали её. Не хочу вас больше знать».

Мама плакала. Папа сказал: «Он одумается». Но прошло уже восемь месяцев, и Саша не звонит.

Маша растёт и становится всё больше похожей на брата. Те же серые глаза, тот же упрямый подбородок. Когда она смеётся, у меня сжимается сердце — я вспоминаю Сашу маленьким, того Сашу, которого любила без оговорок.

Я не знаю, где он сейчас. Что чувствует. Жалеет ли о чём-нибудь.

Я знаю только, что моя племянница заслуживает отца. И что любовь — это не то, что можно отменить росчерком подписи под заявлением о разводе. Саша этого так и не понял.

А может, никогда и не знал.