- Он же мне как отец! - муж поселил брата в нашей квартире, не спросив меня

В пятницу вечером в дверь позвонили. На пороге стоял Виктор — старший брат мужа — с двумя чемоданами и виноватой улыбкой.

— Привет, Марина. Серёга дома?

Серёга был дома. И, судя по тому, как быстро он выскочил в прихожую, знал о визите заранее.

— Витя! Заходи, располагайся!

Располагайся. Не «заглядывай на чай». Не «рады тебя видеть». Располагайся — с двумя чемоданами.

— Серёж, — я отвела мужа на кухню, — что происходит?

— Витя поживёт у нас немного. У него сложная ситуация.

— Какая ситуация? И почему я узнаю об этом сейчас?

— Он только сегодня позвонил. Развод, квартира жене осталась, идти некуда.

— А снять жильё?

— Марин, он без денег. Всё в разделе имущества. Ну потерпи немного, недели две-три.

Недели две-три. В квартире, где живут двое детей — Настя восьми лет и Ванька пяти. Где каждый метр распределён. Где я с трудом поддерживаю хрупкий семейный баланс.

— Серёжа, ты мог хотя бы предупредить.

— Не было времени. Он позвонил в обед, я сказал — приезжай.

Сказал — приезжай. Не посоветовался с женой, не спросил. Сказал — и всё.

Виктор — старше Серёжи на двенадцать лет. Их родители умерли рано: отец — когда Серёже было десять, мать — через два года. Виктору тогда исполнилось двадцать четыре, он уже работал, был женат. Забрал брата к себе, вырастил, выучил.

Серёжа рассказывал об этом с благоговением: как Витя отказывал себе во всём, чтобы оплатить ему репетиторов. Как работал на двух работах. Как сидел ночами, помогая с домашкой. Как дал деньги на первый взнос за нашу квартиру — ту самую, где мы живём.

Виктор — святой. Витя — как отец. Витя сделал из него человека.

Я понимаю. Правда понимаю. Благодарность — важно. Долг — важно.

Но почему этот долг должна оплачивать я?

Первая неделя — терпимо. Виктор занял кабинет Серёжи — единственную комнату, которую можно было выделить. Вежливый, тихий, почти незаметный. Помогал с посудой, играл с детьми.

Вторая неделя — хуже. Виктор начал «обживаться». Его вещи расползлись по квартире: бритва в ванной, тапочки в коридоре, куртка на нашей вешалке. В холодильнике появилась его еда — отдельно, на его полке, которую он выделил себе сам.

— Серёж, он вообще ищет жильё?

— Ищет. Но ты же понимаешь, какие сейчас цены.

Цены. Да, цены высокие. Но за две недели можно было хотя бы посмотреть варианты. Виктор не смотрел — я проверила историю браузера на общем компьютере. Ни одного сайта с недвижимостью.

Третья неделя. Дети начали жаловаться.

— Мам, дядя Витя опять в ванной заперся. Я в туалет хочу!

— Мам, дядя Витя смотрит телевизор, а я мультики хотела!

— Мам, почему дядя Витя ест мои хлопья?

Детские хлопья с шоколадом. Виктор съел полпачки.

Я попробовала поговорить с ним напрямую:

— Виктор, дети расстраиваются. Может, купите себе отдельные хлопья?

Он посмотрел удивлённо:

— Серёжа сказал — чувствуй себя как дома. Я и чувствую.

Как дома. В моём доме.

Серёжа вечером отмахнулся:

— Марин, ну хлопья же. Ерунда какая.

— Не ерунда. Дети не понимают, почему чужой человек ест их еду.

— Он не чужой. Он мой брат.

Для него — не чужой. Для меня, для детей — посторонний мужчина, который занял наше пространство.

Виктор живёт у нас месяц.

Он больше не помогает с посудой — привык. Он занимает ванную по утрам — полчаса, когда всем надо на работу и в школу. Он смотрит футбол на нашем телевизоре — громко, с криками, когда дети делают уроки.

Он ест наши продукты, пользуется нашей стиральной машиной, спит в комнате, где был кабинет Серёжи. Серёжа теперь работает на кухне — за обеденным столом, среди крошек и детских рисунков.

Денег за проживание Виктор не предлагал ни разу.

— Серёжа, — я уже не сдерживалась, — когда это закончится?

— Скоро. Он вот-вот найдёт работу.

— Он её ищет?

— Конечно.

— Где? Он сидит дома, смотрит сериалы и ест. Это называется искать работу?

— Он переживает из-за развода. Ему тяжело.

Ему тяжело. А мне — легко. Готовить на пятерых?! Стирать его бельё. Терпеть его присутствие в моём доме.

— Серёжа, я не могу больше.

— Марина, он мне как отец. Он всё для меня сделал. Я не выгоню его на улицу.

— Никто не говорит про улицу. Пусть снимет комнату. Пусть займёт денег. Пусть хоть что-то сделает!

— У него нет денег.

— Ты можешь одолжить — на первое время. Но он должен съехать.

Серёжа молчал. Потом:

— Ты не понимаешь.

Не понимаю. Я всегда не понимаю, когда речь о его семье.

Вчера я поставила ультиматум. Знаю, что это плохо. Знаю, что это давление. Но я на пределе.

— Серёж, у него неделя. Если через неделю он не найдёт жильё — я забираю детей и еду к маме.

Он смотрел на меня, как на предателя:

— Ты шантажируешь?

— Я защищаю свою семью. Нашу семью. Детей, которые не могут нормально жить в собственном доме. Себя — потому что я измотана.

— Витя столько для меня сделал...

— Витя сделал. Двадцать лет назад. Ты отблагодарил — и деньгами, и словами, и месяцем проживания. Сколько ещё? Год? Два? Всю жизнь?

— Ты преувеличиваешь.

— Я устала, Серёжа. Я люблю тебя. Но если ты выбираешь брата — выбирай.

Не разговаривали весь вечер. Ночью Серёжа спал на диване — не потому что я выгнала, сам ушёл.

Сегодня утром он поговорил с Виктором. Закрылись в комнате на час. Я слышала голоса — сначала спокойные, потом громче.

Вечером Виктор вышел к ужину с рюкзаком.

— Марина, спасибо за гостеприимство. Я нашёл комнату, съезжаю.

Серёжа сидел молча. Не смотрел на меня.

Виктор уехал.

Не знаю, что Серёжа ему сказал. Не знаю, как он объяснил. Не знаю, обижен ли Виктор, обижен ли Серёжа.

Знаю только, что квартира снова наша. Дети могут смотреть мультики. Я могу пользоваться ванной по утрам.

Серёжа пока холоден. Может, простит. Может, будет вспоминать годами.Но я не жалею. Я рада, что отстояла спокойную жизнь, комфорт своих детей.