Я предупреждала невестку, что сын пьёт, но она отмахнулась. Теперь я виновата

Я всю жизнь старалась делать правильные вещи. Не пила, не курила, работала честно, сына воспитывала как могла. И вот сижу теперь одна в квартире, смотрю на фотографию внучки и не понимаю — за что мне всё это?

От Володи, отца Егора, я ушла, когда сыну было пять лет. Многие меня тогда осуждали — мол, как же так, ребёнка без отца оставила. А я не могла больше. Володя и до свадьбы выпивал, но я думала — молодой ещё, перебесится. Не перебесился. С каждым годом всё хуже становилось. К пятилетию Егора муж уже неделями в запоях пропадал.

И ведь не потому пил, что жизнь тяжёлая или горе какое случилось. Нет. Просто нравилось ему это дело. Придёт с работы, сядет с бутылкой — и счастлив. А что жена рядом плачет, что сын папу трезвого не видит — ему всё равно. Я терпела, а потом собрала вещи и уехала к маме в другой город. Развелась, стала жизнь заново строить.

Сама я алкоголь в рот не беру. Даже на праздники — сок или компот. Видела, что эта отрава с людьми делает, насмотрелась на Володю достаточно. Поэтому Егора растила строго. Никаких поблажек. Думала — раз отца рядом нет, раз дурной пример перед глазами не маячит, то и сын вырастет нормальным человеком. Никаких предпосылок вроде не было. В школе хорошо учился, спортом занимался, друзья приличные. Я на него не могла нарадоваться.

До восемнадцати лет я его в руках держала. А потом... Потом он взрослым стал, и возможности контролировать уже не было. Первый раз я узнала о запое случайно — позвонила соседка по общежитию, сказала, что Егор третий день из комнаты не выходит и там компания какая-то гуляет. Я примчалась, а там сын мой лежит — опухший, красный, и ему хорошо. Вот что страшно было — ему хорошо.

— Мам, ну ты чего переживаешь? — сказал он тогда, еле ворочая языком. — Все так отдыхают. Молодость один раз бывает.

— Егор, это не отдых, это болезнь. Твой отец точно так же говорил.

— Я не отец. Я просто расслабился немного. Завтра на работу пойду.

На работу он не пошёл. Ни завтра, ни послезавтра. Его уволили. Но через месяц он устроился на новое место, и я успокоилась — думала, получил урок, понял. Не понял. История повторялась снова и снова. Два-три дня запоя, увольнение, потом пара месяцев трезвости и новая работа. И так по кругу.

Я с ним и разговаривала, и плакала, и к врачам предлагала обратиться. Даже деньги на хорошую клинику откладывала. Но Егор только отмахивался. Говорил, что проблемы нет, что он в любой момент может бросить, просто не хочет. Знакомые слова. Володя точно так же говорил двадцать пять лет назад.

Потом Егор привёл домой девушку. Лариса — симпатичная, скромная, из нормальной семьи. Не пьющая. Я сразу поняла, что сын собрался жениться. И решила — промолчать не имею права. Отвела Ларису в сторону и всё рассказала. Про отца Егора, про запои, про то, почему развелась. Про то, что у сына такие же проблемы.

— Я не хочу вас пугать, — сказала я тогда. — Но вы должны знать, на что идёте. Я от его отца ушла именно из-за этого.

Лариса выслушала меня вежливо, но холодно.

— Спасибо, что предупредили, Нина Васильевна. Но мы с Егором взрослые люди, сами разберёмся. Он меня любит, и я его изменю.

Я только вздохнула. Сколько женщин так говорили. Сколько жизней на этой надежде сломалось. Но моя совесть была чиста. Да и робкая надежда была - а вдруг именно у неё получится?

Они поженились. Первый год ещё более-менее держались. Егор устроился на хорошую работу, старался. Но постепенно всё вернулось на круги своя. Сначала запои раз в два месяца, потом раз в месяц, потом каждые две недели. Лариса ругалась, скандалила, но не уходила. А потом и вовсе родила.

Когда Танечка появилась на свет, я так надеялась, что это остановит Егора. Своя дочка, ответственность. Но ничего не изменилось. Вернее, изменилось — стало хуже. Он пил всё больше, работал всё меньше. Его выгоняли отовсюду. Лариса тянула семью одна, а я помогала чем могла — то продуктами, то деньгами на памперсы, то посидеть с внучкой, пока невестка на работе.

Танечке было три года, когда Лариса наконец ушла. Я её понимала. Сама когда-то приняла такое же решение. Они развелись, Лариса подала на алименты. Только вот платить Егору было не с чего — он к тому времени уже нигде официально не работал. Перебивался случайными заработками, которые тут же пропивал.

И тогда Лариса пришла ко мне.

— Нина Васильевна, раз ваш сын не в состоянии содержать ребёнка, это должны делать вы. Вы же бабушка.

— Лариса, я помогаю чем могу. Ты же знаешь. Но у меня пенсия маленькая, я сама еле свожу концы с концами.

— Значит, будете сводить ещё хуже. Мне нужны деньги на Таню. На садик, на одежду, на лекарства. Двадцать тысяч в месяц.

Двадцать тысяч. Это для меня очень приличные деньги. Я попыталась объяснить, что это невозможно, что я и так отдаю всё, что могу. Лариса слушать не стала.

— Раз денег нет — внучку больше не увидите.

Вот так просто. Как будто Танечка — товар, который можно купить или продать. Как будто я виновата в том, что мой сын оказался таким же, как его отец. Как будто я не предупреждала.

Я ведь предупреждала. Сразу, ещё до свадьбы, честно всё рассказала. Не скрывала, не приукрашивала. Думала — пусть сама решает, с открытыми глазами. Она решила. И что теперь? Теперь я виновата?

Три месяца уже не видела Танечку. Звоню — Лариса не берёт трубку. Приезжала к ним — дверь не открыла. Передала через знакомых подарок на день рождения — вернули обратно. Внучке исполнилось четыре года, а я не смогла её обнять.

Егор где-то пропадает. Звонит иногда, пьяный, просит денег. Я уже не даю — знаю, куда уйдёт каждая копейка. Может, это неправильно, может, я плохая мать. Но сколько можно? Тридцать лет я пытаюсь его спасти, а он не хочет спасаться.

Вчера достала старые фотографии. Вот Егор — маленький, пятилетний, с пломбиром в руке. Счастливый. Это за неделю до того, как я забрала его от Володи. А вот Танечка — почти такая же, только глаза Ларисины. Тоже счастливая. Тоже с мороженым. Тоже не знает ещё, какой бывает жизнь.

Смотрю на эти фотографии и думаю — где я ошиблась? Что сделала не так? Ушла от пьющего мужа — правильно. Растила сына одна, без дурного примера — правильно. Предупредила невестку — правильно. Помогала чем могла — правильно. И всё равно осталась виноватой.

Наверное, так и бывает. Делаешь всё правильно, а жизнь всё равно идёт наперекосяк. Гены, наследственность, судьба — называйте как хотите. Я называю это несправедливостью.

Я всё равно буду ждать. Буду откладывать деньги на подарки для Танечки, даже если их вернут. Буду звонить Ларисе, даже если она не ответит. Буду надеяться, что однажды внучка вырастет и сама захочет узнать бабушку. Настоящую, а не ту, которую ей описывает мать.

Потому что я — не виновата. Я сделала всё, что могла. И моя совесть чиста. Только от этого почему-то не легче.