Пока я был у родителей, жена устроила уборку и выкинула мои инструменты на 50 тысяч

К родителям я ездил на три дня. Отцу семьдесят, маме шестьдесят восемь — помочь с огородом, починить забор, просто побыть рядом. Нормальная сыновья обязанность, ничего особенного.

Вернулся в воскресенье вечером. Открыл дверь — и замер на пороге.

Квартира блестела. Полы вымыты, стёкла сияют, даже плинтусы — и те протёрты. Лена встретила меня в фартуке, довольная как кот, объевшийся сметаны.

— Сюрприз! — она развела руками. — Генеральная уборка! Три дня пахала!

— Красиво, — сказал я, оглядываясь. Что-то было не так, но я не мог понять — что.

— Пойдём, покажу кладовку!

Кладовка. Вот оно.

Мы дошли до конца коридора. Лена торжественно распахнула дверь — и у меня остановилось сердце.

Пусто. Полки, которые раньше ломились от инструментов, коробок, запчастей — голые. Только пара банок с краской и старый пылесос.

— Где всё? — голос охрип.

— Выбросила, — Лена сияла. — Там же один мусор был! Ржавые железки, какие-то провода, облезлые коробки. Теперь — простор!

— Лена, — я говорил медленно, пытаясь не сорваться, — что именно ты выбросила?

— Всё, что на полках лежало. Три мешка вынесла!

— Куда вынесла?

— В контейнер. Во дворе.

Я развернулся и побежал.

Контейнер стоял у подъезда — большой, синий, почти полный. Я нырнул в него по пояс, разгребая мусор. Пакеты, коробки, чьи-то старые вещи. И — мои. Наконец-то.

Первое, что вытащил — отцовский перфоратор. Немецкий, профессиональный, тысяча девятьсот девяносто третьего года. Отец отдал его мне, когда уже не мог работать — руки дрожат. Такой сейчас стоит тысяч двадцать, но дело не в деньгах. Дело в том, что это — память.

Дальше — хуже. Набор свёрл, половина — по бетону, импортные. Электролобзик, который я сам перебирал, менял щётки, доводил до идеала. Удлинители — три штуки, разной длины, с заземлением. Коробка с крепежом — саморезы, дюбеля, анкеры. Я собирал эту коллекцию годами.

— Достаю то, что ты выбросила!

— Это же хлам!

Я не ответил. Вытащил ещё один пакет — и внутри нашёл то, от чего потемнело в глазах. Отцовский уровень. Латунный, с пузырьком, с гравировкой на боку: «Виктору от коллег, 1985». Сорок лет назад отец получил его на юбилей завода. Пользовался всю жизнь. Передал мне — как реликвию.

А жена назвала это мусором.

Я поднялся наверх с охапкой вещей. Лена стояла в коридоре, скрестив руки на груди.

— Ты притащил всё обратно? — в её голосе было недоумение. — Я три часа разбирала эту кладовку!

— А я десять лет собирал, — голос дрожал от злости. — Знаешь, сколько это стоит?

— Сколько может стоить ржавый хлам?

— Этот перфоратор — двадцать тысяч. Лобзик — восемь. Свёрла — три за набор, у меня было четыре набора. Крепёж — ещё пять минимум. Итого — тысяч пятьдесят.

Лена побледнела.

— Ты шутишь.

Я показал ей уровень. Она посмотрела — без понимания, без сочувствения.

— Железка какая-то.

— Это не железка. Это подарок моему отцу от людей, которых уже нет в живых. Это — память. Которую ты выбросила в помойку.

В её глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, скорее раздражение.

— Откуда я знала? Там всё одинаково выглядело!

— Можно было спросить.

— Ты был у родителей! Что, звонить и описывать каждую железку?

— Да! Именно это и надо было сделать!

Мы стояли друг напротив друга — злые, непонимающие. Десять лет брака, и вот мы здесь: ругаемся из-за инструментов. Хотя дело было не в инструментах.

— Лена, — я сел на табуретку, — почему ты решила, что это мусор?

— Потому что выглядело как мусор. Пыльные коробки, ржавые штуки, какие-то обрезки проводов.

— Те провода — медные. Я их собирал для ремонта проводки. Который мы планировали делать в следующем году.

— Я говорил. Несколько раз. Ты слушала?

Она замолчала. Отвела глаза.

— Может, и говорил. Я не запомнила.

— Вот именно. Не запомнила, потому что тебе неинтересно. Для тебя всё это — хлам. А для меня — жизнь.

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую. Я констатирую. Ты за три дня выбросила то, что я собирал годами. Не спросив, не предупредив. Решила за меня.

— Я хотела как лучше! — она повысила голос. — Сделать тебе приятное! Убрать этот бардак!

— Это не бардак. Это — порядок, который ты не понимаешь. У каждой вещи было своё место. Я знал, где лежит каждый саморез.

— Невозможно жить в музее старья!

— Это не старьё! — я тоже сорвался на крик. — Это — инструменты! Которыми я делал ремонт! Чинил мебель! Собирал шкафы! Всё, что в этой квартире работает руками — сделано этими железками!

Лена села напротив. Лицо — красное, глаза блестят.

— А мне тошно, когда открываю холодильник и вижу десять баночек с просрочкой. Но я их не выбрасываю без спроса.

— Это другое!

— Почему — другое? Потому что твоё? Твоё — священное, а моё — мусор?

Она замолчала. Я видел, как она борется с собой — признать неправоту или продолжать защищаться.

— Ладно, — сказала наконец. — Может, я погорячилась. Но ты тоже виноват — никогда не объяснял, что там важное.

— Объяснял. Ты не слушала.

— Тогда надо было написать! Повесить список! Как я должна отличить нужное от ненужного?

— Спросить. Просто спросить: «Лёша, это можно выбросить?»

— А если бы ты сказал нет?

— Значит, нельзя выбрасывать. В чём проблема?

Проблема была в другом, и мы оба это понимали. Лена видела квартиру как свою территорию. Кладовка — часть квартиры. Значит — её право наводить там порядок. Мои вещи — просто помеха чистоте.

— Откуда мне было знать?

— Не знала — не трогай. Это простое правило.

Она опустила голову.

— Извини. Правда извини. Я не думала, что там что-то ценное.

— В том и дело, что не думала. Решила — и сделала. Без меня.

Мы сидели молча. За окном темнело, в квартире пахло чистотой — той самой, ради которой Лена уничтожила половину моих вещей.

— Что там ещё было? — спросила она наконец. — Что не успел достать?

Я закрыл глаза, вспоминая.

— Коробка с метизами — точно пропала. Переходники для шлангов — три штуки, искал их полгода. Старая дрель — рабочая, держал как запасную. Рулетка — обычная, но удобная, с фиксатором.

— Может, ещё можно найти?

— Контейнер завтра увезут. Если не сегодня ночью.

Она встала.

— Пойдём. Вместе посмотрим.

Мы спустились во двор. Уже стемнело, фонари горели тускло. Лена, в домашнем халате и тапках, полезла в контейнер вместе со мной. Разгребала мусор, не морщась от запаха.

— Это твоё? — она вытащила пакет.

— Нет, чужое.

— А это?

— Да! Переходники!

Мы копались в мусоре час. Нашли почти всё — кроме коробки с метизами. Она, видимо, ушла на дно, под чьи-то пакеты с объедками.

Домой вернулись грязные, вонючие, уставшие. Лена первая полезла в душ — я разложил спасённое на полу в коридоре.

Перфоратор — цел. Лобзик — цел. Уровень — слава богу, цел. Отец не узнает, что его подарок побывал в помойке.

Когда Лена вышла из ванной, я уже убрал всё обратно в кладовку. Не так аккуратно, как было — но хотя бы на месте.

— Прости, — сказала она снова. — Я реально не думала, что это важно.

— Теперь знаешь.

— Знаю. Больше не буду трогать твои вещи без спроса.

— Договорились.

Мы обнялись — всё ещё злые друг на друга, но уже примирившиеся. Коробка с метизами так и осталась в контейнере — но это можно пережить. Главное — уровень отца уцелел.

Утром я повесил на дверь кладовки табличку: «Не трогать без разрешения. Тут нет мусора». Лена увидела, хмыкнула — но ничего не сказала.