С подходом свекрови к медицине поражаюсь, как муж дожил до своих лет

Я влюбилась в Федю за его мягкость. За то, как он слушал меня, склонив голову набок, за его тихий смех, за руки, которые всегда были тёплыми. Мне было двадцать шесть, ему двадцать восемь, и мы встречались почти два года, прежде чем он сделал предложение.

Но кое-что меня настораживало ещё тогда, до свадьбы.

Федя болел странно. Не то чтобы часто — может, пару раз в год — но каждая его простуда превращалась в какой-то затяжной марафон. Там, где я справлялась за три-четыре дня с помощью парацетамола и тёплого чая, он мучился неделями. Обычный насморк перетекал в гайморит, лёгкий кашель — в бронхит.

Я списывала это на слабый иммунитет, на особенности организма, на что угодно. Мы ведь жили отдельно, каждый в своей квартире, и я не видела, как именно он лечится. Приезжала к нему, приносила апельсины и куриный бульон, гладила по голове и уезжала. А он всё кашлял и кашлял.

После свадьбы пазл наконец сложился.

Мы прожили вместе три месяца, когда Федя подхватил первую в нашей совместной жизни простуду. Ничего серьёзного — немного температура, горло першит, нос заложен. Я полезла в аптечку за обычными лекарствами и обнаружила, что она почти пуста. Ни жаропонижающих, ни спреев для горла, ни капель от насморка. Только бинты, пластыри и почему-то три пачки активированного угля.

— Федь, а где всё? — спросила я.

Он махнул рукой:

— Мама сейчас приедет, привезёт что нужно.

Татьяна Марковна примчалась через час. Я открыла дверь и на секунду потеряла дар речи. Свекровь стояла на пороге с огромной сумкой, из которой торчали какие-то пучки травы, и держала в руках три стеклянные банки с чем-то мутным.

Она прошла мимо меня, даже не поздоровавшись толком, и сразу направилась к Феде. А я осталась стоять в прихожей, принюхиваясь к запаху, который потянулся за ней. Пахло чем-то терпким, горьковатым, травяным. Пахло избушкой какой-то бабки-ведуньи из сказок.

Следующие несколько часов я наблюдала за происходящим с нарастающим изумлением. Татьяна Марковна растирала Феде грудь какой-то жирной субстанцией с резким запахом. Заваривала травяные настои, от которых по квартире расползался густой аромат полыни и ещё чего-то неопределимого. Прикладывала к его груди капустные листья — я не шучу, самые настоящие капустные листья, которые она зачем-то предварительно мяла в руках.

— Может, врача вызвать? — осторожно предложила я, когда градусник показал тридцать восемь и пять. — Температура всё-таки высокая.

Татьяна Марковна посмотрела на меня так, будто я предложила принести в жертву чёрную курицу.

— Врача? Чтобы они ему гадость всякую прописали? Антибиотики свои, химию? — она фыркнула. — Нет уж, Леночка, дары природы ещё никогда не подводили. А от ваших таблеток только печень садится.

Я хотела возразить, что от нелеченной пневмонии можно и кое-чего посерьёзнее лишиться, но Татьяна Марковна уже отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Федя лежал на кровати, обложенный капустой и пропахший травами, и смотрел на меня виновато, но молчал.

Тот раз обошёлся. Простуда была лёгкой, Федин организм справился сам — вопреки, а не благодаря маминым стараниям. Но то, что прошло бы за три-четыре дня при нормальном лечении, растянулось на полторы недели.

Когда Татьяна Марковна наконец уехала, увозя свои баночки и пучки, я села рядом с выздоравливающим мужем и попыталась поговорить.

— Федя, — начала я осторожно, — ты понимаешь, что так не делается? Медицина сейчас... ну, она более действенная, чем капустные листья и окуривание полынью. Это девятнадцатый век какой-то.

Он пожал плечами.

— Я всю жизнь так лечусь. Привык уже. Мама всегда так делала, и ничего, живой.

Я смотрела на него и поражалась, как он вообще дожил до двадцати восьми лет. Сколько раз его организм вытягивал сам себя из болезней, которые можно было бы купировать за пару дней? Сколько осложнений он перенёс на ногах, даже не понимая, что это осложнения?

Но я не стала давить. Подумала — ладно, со временем он поймёт. Увидит разницу между моим подходом и маминым. Повзрослеет, в конце концов.

Следующие разы всё повторялось по тому же сценарию. Федя заболевал — приезжала Татьяна Марковна с банками. Я предлагала нормальные лекарства — меня мягко, но настойчиво отодвигали в сторону. Федя болел дольше, чем нужно, — все делали вид, что так и должно быть. Я ничего не могла сделать. Не насильно же его лечить, в конце концов. Он взрослый человек, имеет право на собственные решения, пусть и идиотские.

А потом, месяц назад, Федя заболел по-настоящему.

Это началось как обычная простуда, но уже на второй день я поняла, что что-то не так. Температура подскочила до тридцати девяти и не сбивалась. Кашель был глубоким, надрывным, с каким-то хрипом. Федя лежал пластом, бледный, с синевой под глазами, и даже не мог нормально говорить — только хрипел.

Татьяна Марковна, разумеется, примчалась со своим арсеналом. Но когда я увидела, как она достаёт очередную банку с растиркой, во мне что-то щёлкнуло.

— Нет, — сказала я. — В этот раз — нет.

— Леночка, не лезь, — отмахнулась свекровь. — Я знаю, что делаю.

— Вы не знаете. У него температура под сорок, он еле дышит. Это не насморк, это серьёзно.

Я не стала слушать её возражения. Вызвала скорую. Врачи приехали, осмотрели Федю, и выражение их лиц сказало мне всё раньше слов. Его забрали в больницу. Уже там, после обследования, поставили диагноз — двустороннее воспаление лёгких.

Пневмония. Та самая, от которой люди умирали веками, пока не изобрели антибиотики. Та самая, которую невозможно вылечить капустными листьями и травяными настоями.

Следующие десять дней превратились в кошмар. Не из-за болезни Феди — его как раз лечили нормально, правильными лекарствами, и он шёл на поправку. Кошмаром была Татьяна Марковна.

Она звонила мне по пять раз в день. Она рыдала в трубку, что её сыночку там, в больнице, залечат. Она обвиняла меня в том, что я подставила мужа, сдала его врачам, позволила им пичкать его химией. Она требовала, чтобы я забрала его домой, потому что дома и стены лечат, а в больнице только калечат.

На восьмой день я не выдержала.

— Татьяна Марковна, — сказала я ледяным голосом, — у вашего сына пневмония. Двусторонняя. Знаете, что бы с ним было, если бы я вас послушала? Он мог умереть. Вы понимаете? Умереть. От вашей капусты и полыни.

— Ты не смеешь так со мной разговаривать! — взвизгнула она. — Я его мать! Я всю жизнь его лечила, и он...

— Он всю жизнь болел дольше, чем нужно. Он всю жизнь получал осложнения там, где их можно было избежать. И сейчас он в больнице именно потому, что его организм изношен вашими методами лечения.

Она начала что-то кричать про неблагодарность и про то, что я разрушаю семью, но я просто положила трубку.

Федю выписали через двенадцать дней. Он вернулся домой похудевший, бледный, но живой. И, что удивительно, другой. Больница что-то в нём изменила.

Мы сидели на кухне. Федя пил чай — обычный чай, без травяных добавок — и смотрел в окно.

— Врач сказал, что ещё пара дней дома — и могло бы закончиться реанимацией, — тихо произнёс он. — Я не знал, что это так серьёзно. Мама всегда говорила, что организм сам справится, просто нужно помочь ему природными средствами.

— Федя, — я взяла его за руку, — я не говорю, что травяной чай — это зло. Но есть болезни, с которыми организм сам не справится. И тогда нужны врачи. Нужны лекарства. Нужна нормальная медицина.

Он кивнул.

— Я понимаю. Теперь понимаю.

С Татьяной Марковной я больше не общаюсь. После той нашей последней ссоры она пыталась звонить, пыталась приезжать, но я чётко дала понять, что не хочу её видеть. Федя разговаривает с ней сам, коротко и по делу. Она, кажется, обижена на весь мир, считает меня змеёй, которая украла её сына.

Я совершенно об этом не жалею.

В нашей аптечке теперь есть всё необходимое. Жаропонижающие, антисептики, спреи, капли. И да, там же лежит пачка ромашкового чая и несколько травяных сборов — потому что я действительно не фанат антибиотиков в любой непонятной ситуации. Но между ромашковым чаем и капустным листом на груди при бронхите есть огромная разница.

Федя выздоровел. Полностью. И я очень надеюсь, что следующая его простуда пройдёт за три-четыре дня. Как у нормальных людей.