Свекровь узнала о нашем решении усыновить ребенка и потребовала, чтобы мы развелись

Две полоски на тесте — это то, что я видела только в рекламе и в руках счастливых подруг. За три года попыток у меня ни разу не дрогнула вторая линия. Чистый белый пластик, месяц за месяцем, год за годом.

Мы с Андреем начали пытаться сразу после свадьбы. Казалось — ничего сложного. Молодые, здоровые, любим друг друга. Все вокруг беременели случайно, а мы планировали осознанно. Купили витамины, бросили курить, даже диету соблюдали. Ждали чуда.

Первый год я успокаивала себя — стресс, привыкание к совместной жизни, организм подстраивается. Второй год начала паниковать. Третий — смирилась с походами по врачам как с основным хобби.

Мы сдали все анализы, которые существуют. Проверили всё, что можно проверить. Я глотала гормоны, колола уколы, лежала после процедур с поднятыми ногами. Андрей сдавал спермограммы, пил препараты, ходил к урологу.

Диагноз звучал размыто — бесплодие неясного генеза. Врачи разводили руками: вроде всё работает, а результата нет. Предлагали ЭКО, но предупреждали — гарантий никаких, а здоровье я посажу серьёзно.

Две попытки ЭКО мы сделали. Обе провалились. После второй я лежала в кровати неделю — не от боли, от пустоты. Смотрела в потолок и думала: за что? Почему у всех получается, а у меня нет?

Андрей держался. Обнимал, утешал, говорил, что любит меня не за способность рожать. Я верила и не верила одновременно. Внутри грызла мысль: а вдруг он жалеет, что женился? Вдруг уйдёт к той, которая сможет?

Разговор об усыновлении начала я. Осторожно, боясь реакции.

— Андрей, а если попробуем ещё год — и не получится? Что тогда?

Он молчал долго. Потом сказал:

— Тогда усыновим. Ребёнок — это ребёнок. Не важно, кто его родил.

Я расплакалась от облегчения. Боялась, что он скажет — нет, мне нужен свой, кровный. А он сказал то, что я хотела услышать.

Мы решили дать себе ещё год. Последнюю попытку, без фанатизма. Если получится — чудо. Если нет — пойдём в органы опеки. План был готов, мы успокоились. Впервые за три года я перестала считать дни цикла и вздрагивать от каждой задержки.

А потом об этом узнала свекровь.

Нина Васильевна — женщина старой закалки. Из тех, для кого семья без детей — не семья, а брак без наследника — божье проклятие. Она и раньше подкалывала меня — «когда внуков подарите?», «у соседки дочка уже третьего родила». Я терпела, улыбалась, уходила от ответа.

Но новость об усыновлении её взорвала.

Андрей рассказал сам, за семейным ужином. Думал, мать порадуется — внук всё-таки, пусть и не родной. Наивный.

Нина Васильевна побелела как стена.

— Чужого ребёнка в семью? В наш род? Вы с ума сошли?

— Мам, это не чужой. Это будет наш сын или дочь.

— Наш? — она повернулась ко мне с таким лицом, будто я предложила убийство. — Твой, может быть. А к нашей семье это не имеет отношения.

Ужин закончился скандалом. Нина Васильевна кричала о порченой крови, о генетике, о том, что приёмные дети вырастают преступниками. Андрей пытался спорить, я сидела молча, чувствуя себя подсудимой.

На прощание свекровь бросила фразу, которая до сих пор звенит в ушах:

— Если Бог детей не даёт — значит, вы не пара. Разводитесь, и пусть Андрюша найдёт нормальную женщину.

Андрей взорвался. Я никогда не слышала, чтобы он так кричал на мать. Слова вылетали резкие, злые — про вмешательство, про границы, про то, что это наша жизнь. Нина Васильевна ушла, хлопнув дверью.

Думала, на этом закончится. Не закончилось.

Свекровь начала войну на истощение. Звонила каждый день — сначала Андрею, потом мне, когда он перестал брать трубку. Присылала статьи о неудачных усыновлениях, о детях с отклонениями, о семьях, которые вернули приёмных. Находила истории страшнее одна другой и пересылала с комментарием: «Вот что вас ждёт».

Потом подключила родственников. Тётя Андрея позвонила с нравоучениями. Двоюродная сестра написала длинное сообщение о «сохранении рода». Даже дед, которому восемьдесят и который обычно ни во что не лезет, приехал поговорить «по-мужски».

Андрей отбивал атаки, но я видела — он устаёт. Каждый разговор с матерью заканчивался головной болью. Он стал хуже спать, срывался по мелочам. Между нами появилось напряжение, которого раньше не было.

— Может, подождём с усыновлением? — предложил он однажды. — Пока мать не успокоится.

— А она успокоится?

Он не ответил. Мы оба знали — Нина Васильевна не из тех, кто сдаётся.

Я начала избегать встреч со свекровью. Отказывалась от семейных обедов, находила причины не ехать на дачу. Андрей ездил один, возвращался измотанный.

— Она опять про тебя говорила, — признавался он. — Что ты меня настраиваешь, что зомбировала. Бред полный, но слушать тошно.

— А ты что?

— Ору, ухожу, не разговариваю. А она звонит на следующий день как ни в чём не бывало.

Свекровь нашла новую тактику — жалость. Начала болеть. Сердце, давление, нервы. Скорую вызывали дважды — оба раза ничего серьёзного не нашли. Но Андрей чувствовал вину, срывался с работы, ехал проверять.

— Она манипулирует, — говорила я.

— Я знаю. Но это моя мать. Не могу игнорировать, если ей плохо.

Замкнутый круг. Нина Васильевна давила на сына, сын разрывался между нами, я чувствовала себя причиной всех бед. Классический треугольник, из которого не выбраться.

Однажды свекровь пришла к нам домой без предупреждения. Андрей был на работе, я одна. Открыла дверь, не посмотрев в глазок — думала, курьер.

— Нам надо поговорить, — Нина Васильевна вошла, не спрашивая разрешения. — Без Андрея.

Я могла не пустить, но растерялась. А она уже сидела на кухне, сложив руки на столе.

— Я понимаю, что ты его любишь, — начала она неожиданно мягко. — Но любовь — это ещё и жертва. Отпусти его.

— Куда отпустить?

— К женщине, которая даст ему детей. Настоящих, родных. Ты же видишь — у вас не получается. Это знак свыше.

Я смотрела на свекровь и пыталась понять: она действительно верит в то, что говорит? Или просто ненавидит меня настолько, что готова на любые аргументы?

— Нина Васильевна, Андрей сам решает, с кем ему быть.

— Андрей ослеплён. Он не понимает, что теряет лучшие годы. Через пять лет ему сорок, а детей всё нет. И не будет, если останется с тобой.

— У нас будут дети. Приёмные.

Она скривилась, будто я сказала ругательство.

— Это не дети. Это чужие проблемы под твоей крышей. Я не признаю такого внука. Никогда.

Встала, поправила сумку на плече.

— Подумай о том, что я сказала. Если любишь сына — отпусти.

И ушла, оставив меня с трясущимися руками и комом в горле.

Вечером рассказала Андрею. Он молчал долго, потом взял телефон и набрал мать.

— Если ещё раз придёшь к моей жене без меня — я перестану с тобой общаться. Совсем. Ты поняла?

Я не слышала, что отвечала Нина Васильевна. Видела только лицо мужа — жёсткое, незнакомое.

— Мне плевать, что ты думаешь про усыновление. Это наша жизнь, наше решение. Ты можешь принять или не принять — но вмешиваться я больше не позволю.

Он положил трубку и обнял меня.

— Прости, что раньше не сделал этого.

Нина Васильевна притихла на месяц. Потом начала снова — но осторожнее, издалека. Уже не требовала развода, просто постоянно подкалывала. Интересовалась здоровьем с намёком на бесплодие. Капля за каплей, день за днём. Китайская пытка вежливостью.

Андрей дистанцировался от матери. Созванивался раз в неделю, виделся раз в месяц. Нина Васильевна обижалась, жаловалась родственникам, изображала жертву. Родственники передавали нам, мы делали вид, что не слышим.

Год прошёл. Беременность так и не наступила. Мы сходили на консультацию в опеку, собрали первые документы. Прошли психологическое тестирование, школу приёмных родителей.

Свекровь узнала — и снова взорвалась. Но на этот раз Андрей не стал спорить.

— Мам, мы подаём документы на усыновление. Ты можешь принять это или нет. Третьего варианта нет.

Она кричала, плакала, угрожала отречься от сына. Андрей слушал молча, потом сказал:

— Хорошо. Отрекайся.

И повесил трубку.

Я не знаю, чем это закончится. Нина Васильевна пока не отреклась — видимо, испугалась, что сын не блефует. Но и не смирилась — это чувствуется в каждом взгляде, каждом слове.

Мы продолжаем процесс усыновления. Через пару месяцев поедем знакомиться с детьми в доме малютки. Андрей нервничает, я тоже. Но это хорошие нервы — волнение перед чем-то важным, а не изматывающая тревога последних лет.

Свекровь сказала, что не признает приёмного внука. Может, так и будет. Может, передумает, когда увидит ребёнка. Люди меняются, особенно когда теория сталкивается с живым человеком. А может, и не передумает. Это её выбор — мы сделали свой.