Свекровь всеми силами старается отнять у внука счастливое детство

Когда мы с Вадимом только начали встречаться, он предупредил меня: «Мама у меня сложная». Я тогда не придала этому особого значения — ну сложная, и что? У всех родители со своими особенностями. Потом была первая встреча с Ниной Михайловной, и я поняла, что слово «сложная» — это очень мягкая формулировка.

Она не была злой. Не устраивала скандалов, не говорила гадостей. Просто смотрела на меня так, будто оценивала товар на рынке — прикидывая, стоит ли он запрашиваемой цены. Поздоровалась сухо, задала пару дежурных вопросов об образовании и работе, кивнула и ушла на кухню. Вадим потом извинялся, а я думала: может, это я ей не понравилась? Может, она ожидала для сына кого-то другого?

Но со временем я поняла, что дело не во мне. Нина Михайловна со всеми так общается. Включая собственного сына.

Помню, как-то раз мы заехали к ней забрать какие-то документы. Вадим спросил что-то про её здоровье, и она ответила таким тоном, каким обычно начальники разговаривают с провинившимися сотрудниками: чётко, по существу, без лишних эмоций. «Давление в норме. Анализы сдала. Что ещё?» Я тогда подумала: как вообще можно так разговаривать с родным сыном? Свекровь даже с ним держала какую-то дистанцию.

Но меня это устраивало. Честно. Я начиталась историй про свекровей, которые лезут в каждый угол семейной жизни, учат жить, критикуют и контролируют. А тут — тишина. Нина Михайловна не звонила каждый день, не приезжала без предупреждения, не давала непрошенных советов. Мы виделись на праздниках, общались формально-вежливо, и меня это полностью устраивало. Можно сказать, мне повезло со свекровью. Так я думала до рождения Артёма.

Когда появился малыш, Нина Михайловна вдруг стала чаще заглядывать. И если раньше её холодность была просто неприятной, то теперь она стала невыносимой. Потому что каждый её визит превращался в череду замечаний.

«Алёна, ты слишком часто берёшь его на руки. Избалуешь».

«Зачем столько сюсюкать? Он же не понимает слов, только интонацию».

«Опять укутала, как капусту. Ребёнок должен закаляться».

«Он пискнул — и ты уже бежишь? Дай ему поплакать, это развивает лёгкие».

Такое ощущение, что по её методике младенца нужно было просто положить в пустую кроватку и подходить три раза в день — для кормления. Без объятий, без колыбельных, без всего того, что, как мне казалось, и делает материнство материнством.

Я делала по-своему. Брала Артёмку на руки, когда он плакал. Пела ему песенки. Целовала его маленькие пяточки и разговаривала с ним часами, хотя он, конечно, ничего не понимал. Но я знала — он чувствует любовь. И это важнее любых методик воспитания.

Нина Михайловна злилась. Говорила, что я выращу неженку, избалованного маменькиного сынка, и потом мы всей семьёй наплачемся. Я молчала, кивала и продолжала делать то, что считала правильным. Муж в эти споры не вмешивался — он вообще привык не спорить с матерью. Проще согласиться и сделать по-своему.

Артём рос. Ему исполнилось два, три, четыре года. И с каждым годом противостояние со свекровью становилось всё острее. Потому что теперь речь шла не просто о том, как часто брать ребёнка на руки. Речь шла о чём-то большем — о праве моего сына на волшебное детство.

Я всегда мечтала, что когда у меня будут дети, я создам для них сказку. Настоящую. С Дедом Морозом, который приходит в новогоднюю ночь, с Зубной феей, которая забирает выпавшие молочные зубы, с волшебными историями перед сном. Я хотела, чтобы мой ребёнок верил в чудеса — хотя бы несколько лет. Потому что взрослая жизнь и так отберёт у него эту веру. Зачем торопить события?

И я создавала эту сказку. Каждый Новый год наш дом превращался в волшебное королевство. Мы с Вадимом писали письма Деду Морозу вместе с Артёмом, оставляли печенье для волшебного гостя, а утром под ёлкой появлялись "следы" Деда Мороза и подарки с «настоящими» письмами от волшебного дедушки. Артём верил. Его глаза светились. И это было самое прекрасное, что я видела в жизни.

Нина Михайловна считала всё это вредительством.

Первый скандал случился, когда Артёму было три с половиной. Свекровь приехала накануне Нового года, увидела наши приготовления и скривилась так, будто мы занимались чем-то неприличным. Я услышала, как она говорит Артёму: «Это всё игрушки, малыш. Никакого Деда Мороза нет. Подарки покупают мама с папой».

Я успела вмешаться, отвлечь Артёма. Потом отвела свекровь на кухню.

— Нина Михайловна, пожалуйста, не говорите ему такое. Он ещё маленький, пусть верит в сказку.

— В какую сказку, Алёна? — Она смотрела на меня как на сумасшедшую. — Ты растишь его оторванным от реальности. Он уже несёт какую-то чушь про волшебные палочки и волшебных зверей. Это ненормально!

— Это нормальное детство. Все дети верят в сказки.

— И вырастают потом инфантилами, которые не могут справиться с реальной жизнью. Ему нужно учиться думать критически, а не витать в облаках.

Я тогда сдержалась. Попросила её просто не поднимать эту тему при ребёнке. Она фыркнула, но вроде бы согласилась.

Хватило её ненадолго.

В следующий раз она приехала в феврале. Артём показывал ей свои рисунки — он нарисовал волшебный лес с драконом и феями. Обычный детский рисунок, яркий и немного корявый. Я думала, что даже Нина Михайловна не сможет найти в этом ничего плохого.

Я ошиблась.

— Это что такое? — спросила она, ткнув пальцем в дракона.

— Это добрый дракон! — радостно объяснил Артём. — Он защищает лес от злых колдунов. А вот это фея, она умеет исполнять желания!

— Драконов не существует, — сухо сказала свекровь. — И фей тоже. И добрых волшебников. Это всё выдумки, а ты лучше настоящих зверей рисуй.

Артём смотрел на неё с таким растерянным видом, что у меня сердце сжалось. Ему было четыре года. Четыре!

Я забрала его на кухню, дала печенье, включила мультик. А потом вернулась к свекрови.

— Нина Михайловна, я уже просила вас. Не рушьте ему детство.

— Детство? — Она повысила голос. — Это ты называешь детством? Ты растишь из него фантазёра, который не способен отличить реальность от выдумки! Через десять лет он будет верить в плоскую землю и зелёных человечков, помяни моё слово!

— Ему четыре года! Дети должны фантазировать!

— Дети должны учиться жить в реальном мире!

Мы так и не договорились. После её ухода Артём спросил меня:

— Мама, а бабушка права? Драконов правда нет?

Я обняла его крепко-крепко и сказала:

— Драконы живут там, куда не всякий взрослый может попасть. В сказках, в мечтах, в волшебных историях. И пока ты веришь в них — они существуют.

Он просиял. Но я поняла, что так продолжаться не может.

Вечером я поговорила с Вадимом.

— Я больше не хочу, чтобы твоя мама общалась с Артёмом наедине.

Он вздохнул.

— Алён, ну она просто такая. Меня так же воспитывали.

— И как тебе это воспитание? — спросила я. — Ты помнишь своё детство как счастливое?

Он промолчал. Потом сказал:

— Хорошо. Это наш ребёнок. Я тебя поддержу.

С тех пор Нина Михайловна видится с Артёмом только в нашем присутствии. Она, конечно, недовольна. Говорит, что я настраиваю внука против неё, что я выращу неуправляемого подростка без критического мышления, что мы все ещё наплачемся, когда он не сможет устроиться в реальной взрослой жизни.

Может быть. Может быть, она окажется права, и через пятнадцать лет Артём действительно будет верить в плоскую землю. Но я готова рискнуть. Потому что сейчас он просыпается с улыбкой, рисует волшебные миры, верит в чудеса и знает, что его любят.

А критическое мышление можно развить и позже. Когда он будет готов. Когда сам захочет узнать правду. А пока — пусть летают драконы, пусть феи исполняют желания, пусть Дед Мороз приходит в новогоднюю ночь.

Это и есть детство. То самое, которое я защищаю.