«Ты после друзей невыносимый!» — жена запретила мне встречаться с друзьями, а я не понимаю, в чём виноват

Пятница — святой день. Традиция, которую мы с пацанами соблюдаем уже десять лет. Гараж Серёги, пиво, разговоры за жизнь. Ничего криминального — посидели, посмеялись, разошлись.

Но Катя так не считает.

— Опять к своим алкашам? — она скрестила руки на груди, когда я потянулся за курткой.

— Они не алкаши. Они мои друзья.

— Которые превращают тебя в невыносимого человека.

— Я нормальный человек.

— После них — нет.

Этот разговор повторяется каждую неделю. Я ухожу, она злится. Я возвращаюсь, она ещё больше злится. Замкнутый круг, из которого никто не хочет выходить.

В этот раз я решил не спорить. Молча надел куртку, молча вышел. За спиной хлопнула дверь — Катя демонстрировала недовольство.

В гараже уже собрались все: Серёга, Димон, Лёха. Пиво в холодильнике, чипсы на столе, телевизор бубнит футбол. Мужской рай в десяти квадратных метрах.

— Что-то ты хмурый, — заметил Серёга. — Опять жена пилила?

— Как обычно. Говорит, после вас я невыносимый.

— Ха! — Димон открыл банку. — Это она нас не знает. Мы тебя только улучшаем.

— Вот и я говорю!

Мы выпили за понимающих друзей и непонимающих жён. Потом за футбол. Потом за пятницу. К полуночи я был в отличном настроении — лёгком, весёлом, расслабленном.

Дома Катя уже спала. Или делала вид. Я прокрался на кухню, налил воды, случайно уронил стакан. Грохот разнёсся по квартире.

— Прекрасно, — голос жены раздался из темноты. — Трезвый человек точно бы так не шумел.

— Я и есть трезвый. Почти.

— Почти — это сколько?

— Три пива за пять часов. Это ничего.

— Ничего — это когда ноль.

Она включила свет. Я зажмурился от яркости, а когда открыл глаза — увидел её лицо. Уставшее, недовольное, знакомое до последней морщинки.

— Кать, ну что опять?

— Ничего. Ложись спать.

— Нет, давай поговорим. Ты же хотела поговорить.

— Я хотела спать. До часа ночи.

— Сейчас только двенадцать.

— Уже первый час.

Она развернулась и ушла в спальню. Я остался на кухне, допивая воду и не понимая, в чём проблема. Три пива, нормальный вечер, хорошее настроение. А она опять недовольна.

Утром Катя молчала. Готовила завтрак, гремела посудой, смотрела сквозь меня.

— Может, скажешь, что не так?

— Ты правда не понимаешь?

— Нет.

— Вчера ты вернулся и спросил, почему я не встретила тебя в красивом платье.

— Это же шутка! Прикол такой.

— Прикол, — она отвернулась к плите. — Ты также шутил про мои котлеты. Что у твоей мамы лучше.

— Это факт, а не шутка.

— Андрей, — она повернулась. — Ты слышишь себя?

Я слышал. Не понимал, что плохого, но слышал.

— Каждый раз после друзей ты приходишь и начинаешь меня задевать. Маленькие уколы, которые ты называешь приколами. Про внешность, про готовку, про уборку. Ты думаешь, это смешно. Мне — не смешно.

— Ты преувеличиваешь.

— Я записываю.

Она достала телефон и открыла заметку. Длинный список с датами и цитатами.

— Пятое января. «Ты в этом халате как моя бабушка». Двенадцатое января. «Суп пересолен, ты вообще пробовала?». Девятнадцатое января. «Может, в зал запишешься, а то скоро в дверь не пролезешь».

Я смотрел на экран и не узнавал свои слова. В памяти они звучали иначе — легко, безобидно. А тут, чёрным по белому, выглядели как оскорбления.

— Это же... не так было.

— Именно так. Слово в слово. Я стала записывать, потому что ты всегда говоришь «не помню» или «ты преувеличиваешь».

Список продолжался. Февраль, март, апрель. Шутки про вес, про возраст, про интеллект. Каждая — после встречи с друзьями. Каждая — как ножом по живому.

— Почему ты раньше не сказала?

— Я говорила. Каждый раз. А ты отвечал, что я не понимаю юмор.

Юмор. Я всегда считал себя остроумным. В компании друзей мы подкалывали друг друга постоянно, и никто не обижался. Димон троллил Серёгу за лысину, Серёга — Димона за пузо. Нормальное мужское общение.

Но Катя — не Серёга. И не Димон.

— Ладно, — я сел за стол. — Допустим, ты права. Но при чём тут друзья?

— При том, что трезвый ты так не делаешь. Трезвый ты нормальный муж. А после пива — становишься... другим.

— Каким другим?

— Грубым. Заносчивым. С этими своими приколами, от которых хочется плакать.

Плакать. Катя — сильная женщина. За семь лет брака я видел её слёзы раз пять. И каждый раз — что-то серьёзное.

— Ты плакала из-за моих слов?

— Иногда. Когда ты засыпал.

Внутри что-то сжалось. Неприятное чувство — смесь вины и отрицания. Я хотел сказать, что она преувеличивает, но список на экране говорил обратное.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Я знаю. Поэтому ещё терплю. Но терпение заканчивается.

Следующую пятницу я пропустил. Сказал пацанам — дела, не могу. Они не поверили, но не настаивали.

Вечер прошёл странно. Мы с Катей смотрели кино, ели пиццу, разговаривали. Нормальный семейный вечер, каких давно не было.

— Вот видишь, — сказала она. — Можешь же быть приятным человеком.

— Я всегда приятный.

— После пива — не всегда.

Я хотел возразить, но вспомнил список. Промолчал.

Через неделю Димон позвонил сам.

— Слушай, что происходит? Ты нас игнорируешь?

— Нет. Просто... разбираюсь с семейными делами.

— Жена запретила?

— Попросила сделать паузу.

— Ха! Под каблуком! Серёга, слышал?

Я положил трубку. Раньше бы посмеялся вместе с ними. Сейчас — не смешно.

Катя видела, как я отключился. Подошла, обняла.

— Спасибо, что слушаешь меня.

— Я пытаюсь понять. Честно. Но мне кажется, ты преувеличиваешь.

— А мне кажется, ты преуменьшаешь.

Мы стояли посреди кухни, обнявшись, каждый при своём мнении. Компромисс, который не устраивает никого, но позволяет жить дальше.

Через месяц я вернулся к пацанам. Не каждую пятницу — раз в две недели. Не до полуночи — уходил в десять. Не три пива — одно, максимум два.

Катя следила за изменениями. Я видел, как она напрягалась, когда я возвращался. Ждала приколов, готовилась записывать.

Я старался молчать. Приходил, целовал, ложился спать. Без комментариев про халат, без замечаний про ужин.

Получалось не всегда. Иногда слова вырывались раньше, чем мозг успевал их остановить. Катя смотрела тяжёлым взглядом, и я понимал — опять.

— Извини, — говорил я. — Не хотел.

— Но сказал.

— Сказал.

Список в её телефоне рос медленнее, но рос. Я всё ещё не понимал, почему то, что смешно в гараже, не смешно дома. Но начинал принимать это как факт.

Друзья заметили перемены.

— Ты какой-то зажатый стал, — сказал Серёга. — Раньше веселее был.

— Раньше я жену обижал и не замечал.

— Да ладно, она просто чувствительная.

— Может быть. А может, я был говнюком.

Они переглянулись. Тема была неудобной, мужики такое не обсуждают.

— Слушай, — Димон понизил голос. — Моя тоже иногда бесится. Но я ей говорю — юмор такой, не парься. И она не парится.

— Моя парится.

— Значит, надо объяснить, что это норма.

— Или признать, что это не норма.

Повисла тишина. Я допил пиво, попрощался и ушёл. Раньше обычного, трезвее обычного.

Катя не спала. Сидела с книжкой, ждала.

— Как прошло?

— Нормально. Я рано, да?

— Рано.

Я сел рядом, взял её руку.

— Я не понимаю, честно. Почему то, что смешно там, не смешно здесь. Почему с пацанами можно, а с тобой — нельзя. Но я пытаюсь. Это считается?

Она улыбнулась. Первый раз за долгое время — по-настоящему.

— Считается.

— Я буду стараться.

— Знаю. Вижу.

Мы сидели в тишине. Я думал о списке в её телефоне, о словах, которые казались шутками, о слезах, которых не видел.

Может, проблема не в друзьях. Может, проблема в том, что я слишком долго считал своё мнение единственно правильным. Мой юмор, мои правила, моя картина мира.

А Катя в эту картину не вписывалась. И вместо того чтобы изменить картину, я пытался изменить её.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я тебя тоже. Даже когда ты невыносимый.

— Я работаю над этим.

— Я заметила.

Пятницы всё ещё существуют. Друзья всё ещё зовут. Но теперь я возвращаюсь трезвее, тише, осторожнее со словами.

Идеально не получается. Иногда срываюсь, иногда обижаю. Но список растёт медленнее, а улыбок становится больше.