– Ты теперь как зечка! – мама устроила скандал из-за татуировки дочери и поставила нам ультиматум

Полина мечтала об этой татуировке с шестнадцати лет. Она не просила набить черепа, драконов или какие-то невнятные иероглифы. Моя дочь — натура творческая, она учится на дизайнера, и эскиз нарисовала сама. Это был тончайший, едва заметный браслет из полевых цветов на левом запястье: васильки, колоски, пара бутонов клевера.

Мы с мужем, Сергеем, сразу сказали: «Дождись совершеннолетия. Если желание не пропадет — мы оплатим лучший салон».

Желание не пропало. В день ее восемнадцатилетия мы сдержали слово. Мастер работал три часа, и результат превзошел ожидания. Это выглядело не как «наколка», а как изящное ювелирное украшение, навсегда оставшееся на коже.

— Мам, пап, спасибо! — Полина сияла, рассматривая свою руку. — Это именно то, что я хотела.

Мы радовались за нее. Казалось, что в современном мире татуировки давно перестали быть чем-то маргинальным. Их носят врачи, учителя, банкиры. Но мы забыли про один фактор. Про мою маму, Тамару Львовну.

Мама всегда жила в плену советских стереотипов, приправленных ее собственным жестким характером. Для нее мир делился на «приличных людей» и «сброд». И критерии этого деления порой не поддавались логике.

Мы решили не говорить ей о татуировке сразу. Зачем портить нервы? Но в следующие выходные намечался семейный ужин в честь дня рождения Полины. Были приглашены и свекры — милейшие люди, Борис Андреевич и Наталья Викторовна, и, конечно, моя мама.

Все начиналось чинно. Мы сидели в гостиной, ели запеченную утку, обсуждали поступление Полины и погоду. Полина была в легкой блузке с рукавами три четверти. Беда пришла, откуда не ждали. Полина потянулась через стол за соусником. Рукав слегка задрался, обнажив тонкую вязь чернил на запястье.

Тамара Львовна, которая в этот момент накладывала себе салат, замерла с ложкой в воздухе. Ее взгляд, острый как рентген, впился в руку внучки.

— Полина, — голос мамы прозвучал неожиданно глухо. — Что это у тебя на руке? Грязь? В комнате повисла тишина. Полина медленно опустила руку, поправила рукав, но было поздно.

— Это не грязь, бабушка, — спокойно, хотя и с легкой дрожью в голосе, ответила дочь. — Это татуировка. Мой подарок на день рождения.

Ложка со звоном упала на тарелку. Тамара Львовна побелела, а потом ее лицо пошло красными пятнами.

— Что? — прошипела она. — Татуировка? Ты… ты испортила свое тело?

— Мам, успокойся, — вмешалась я, чувствуя, как внутри натягивается пружина. — Ничего она не испортила. Это красивый, художественный рисунок. Мы с Сережей в курсе, мы сами подарили ей сертификат.

Лучше бы я этого не говорила. Гнев мамы переключился на нас.

— Вы?! — она вскочила со стула, опрокинув салфетку. — Вы, родители, своими руками повели дочь в этот притон? Да вы в своем уме?! Это же клеймо! Клеймо на всю жизнь! Как у зечки! Как у падшей женщины!

— Тамара Львовна, ну какие зечки, побойтесь бога, — попытался разрядить обстановку свекор, Борис Андреевич. — Сейчас молодежь вся так ходит. Рисунок-то безобидный, цветочки. Красиво даже.

Но маму было не остановить. Она вошла в раж.

— Красиво?! Борис, ты ослеп? Чистая кожа — вот что красиво! А это — грязь! Стыдоба! Как она замуж выйдет? Кто на нее посмотрит с этой синевой? — она повернулась к Полине, которая сидела, опустив глаза, и сжимала край скатерти. — Ты понимаешь, что ты натворила, дура? Ты себя изуродовала! Тебя на работу никуда не возьмут!

— Бабушка, перестань, — тихо сказала Полина. — Я учусь на дизайнера. В моей среде это нормально. И мне нравится.

— Нравится ей! — взвизгнула мама. — А мне не нравится! Я не для того внучку растила, чтобы она себя в папуаса превращала! Немедленно сведи! Завтра же!

— Нет, — твердо ответила дочь, поднимая на бабушку глаза. — Я не буду ничего сводить. Это мое тело и мое решение.

Тамара Львовна задохнулась от возмущения. Она обвела нас всех безумным взглядом. — Ах, твое тело? Твое решение? А вы, значит, потакаете? — она ткнула пальцем в меня. — Ты, Аня, мать или кто? Ты должна была костьми лечь, но не допустить этого позора! — Мама, позор — это устраивать истерику за праздничным столом и оскорблять внучку, — холодно сказал Сергей. — Сядь, пожалуйста, и успокойся. Или тема закрыта, или давай закончим вечер.

Мама выпрямилась, поправила жакет. Ее губы превратились в тонкую линию.

— Хорошо, — ледяным тоном произнесла она. — Я закончу. Но запомните мое слово. Пока эта дрянь, — она кивнула на руку Полины, — будет на ее коже, ноги моей в этом доме не будет. Я с «меченой» за один стол не сяду. И общаться с ней не буду, пока она не приведет себя в человеческий вид. Выбирайте: или ваша мазня, или мать и бабушка.

Она демонстративно взяла сумку и вышла в прихожую. Мы сидели молча, слыша, как она обувается, как щелкает замок, как хлопает входная дверь.

Первой тишину нарушила свекровь, Наталья Викторовна. Она накрыла руку Полины своей ладонью.

— Не плачь, деточка. Рисунок правда очень нежный. А бабушка… ну, старой закалки человек. Перебесится. Но Полина не плакала. Она смотрела на закрытую дверь, и в ее взгляде было что-то взрослое, чего я раньше не замечала.

— Не перебесится, — тихо сказала дочь. — Вы же ее знаете. Она теперь будет ждать, пока я приползу с извинениями и шрамом от лазера.

— Значит, будет ждать долго, — твердо сказал Сергей, разливая вино по бокалам. — Мы тебя в обиду не дадим. Ты ничего плохого не сделала.

— Но это же бабушка… — прошептала Полина.

— Это ее выбор, Поля, — ответила я, хотя у меня на душе скребли кошки. — Шантажировать любовью нельзя. Если для нее рисунок важнее отношений с тобой — это ее проблема, а не твоя.

Вечер мы досидели, но настроение было безнадежно испорчено.

Прошло уже две недели. Мама не звонит. Я пыталась набрать ей пару раз, но она сбрасывает вызов. От отца (они в разводе, но общаются) я узнала, что она всем родственникам рассказывает, будто мы попали в секту, а Полина набила сатанинские знаки.

Полина ходит в университет, но я вижу, как она нет-нет да и одернет рукав, пряча свой браслет, хотя раньше носила его с гордостью. Сводить татуировку она не собирается, но и радости от нее больше нет.

Вчера у мамы был день рождения. Мы отправили ей курьером огромный букет ее любимых хризантем. Курьер отзвонился через час: «Заказчик отказался принимать доставку. Сказала: «Пусть засунут этот веник себе в…» и закрыла дверь». Цветы я попросила оставить у подъезда.

Мы сидим на кухне, пьем чай. Полина рисует что-то в альбоме, на ее запястье красиво переплетаются васильки. Мы семья, мы вместе. Но телефон молчит, и эта тишина с каждым днем становится всё тяжелее и громче. И никто из нас не знает, кто первым должен сделать шаг навстречу, и должен ли вообще.