Я накрыла шикарный стол на Масленицу, а свекровь с золовкой назвали мой дом колхозом

Для меня прием гостей — это не просто еда. Это искусство. Я выросла в семье, где воскресный обед был ритуалом. Мы доставали красивые салфетки, ставили цветы в вазу, и даже обычная картошка казалась вкуснее на фарфоровой тарелке. Эту любовь к эстетике я перенесла и в свою семью.

К Масленице я готовилась вдохновенно. Я решила устроить тематический вечер в стиле «русская усадьба». 

Достала свое главное сокровище — антикварный кузнецовский сервиз, доставшийся мне от прабабушки. Тончайший фарфор с нежными незабудками, к которому я дышать боялась. 

Купила льняную скатерть с ручной вышивкой, накрахмалила салфетки с кружевными краями — теми самыми «рюшечками», которые создают уют.

Я напекла три вида блинов: тонкие кружевные на молоке, гречневые царские и с припеком. На столе стояли розетки с домашним вареньем из крыжовника, икорница, запотевший графинчик. Я смотрела на дело рук своих и гордилась. Это было красиво, тепло и очень по-домашнему.

Муж, Антон, ходил вокруг стола и облизывался.

— Полька, ну красота! Прямо музей! Есть жалко, — смеялся он, пытаясь утащить блин. — Мама оценит. Она любит, когда богато.

О, как же он ошибался.

Свекровь, Маргарита Львовна, и золовка Диана приехали с опозданием на сорок минут.

— Пробки, — небрежно бросила Диана, даже не извинившись, и прошла в комнату в уличной обуви, хотя я предлагала тапочки.

Они вошли в гостиную и застыли. Я ждала восхищения. Ну или хотя бы вежливого «как уютно». Вместо этого Диана сморщила напудренный носик и громко хмыкнула.

— Ого. Мам, смотри. Мы словно в машину времени попали. Девятнадцатый век, крепостное право, все дела.

Маргарита Львовна поджала губы и провела пальцем по моей накрахмаленной салфетке.

— Полина, деточка, ты это серьезно?

— Что именно? — растерялась я, приглашая их за стол.

— Ну вот это все… — она неопределенно покрутила рукой в воздухе. — Рюшечки, кружавчики. Это же пылесборники страшные. Сейчас в моде минимализм. Сканди, лофт, хай-тек. А у тебя… ну, чисто купеческая лавка. Провинциально как-то.

Я почувствовала, как к щекам приливает кровь.

— Это винтаж, Маргарита Львовна. Стиль такой. Мне нравится уют.

— Уют и хлам — разные вещи, — отрезала свекровь, усаживаясь за стол. — Ну ладно, давай твои блины пробовать. Надеюсь, они не по рецепту Молоховец? А то там сплошной холестерин.

Дальше — больше. Когда я положила Диане блины на ту самую антикварную тарелку с незабудками, она брезгливо отодвинула ее кончиком вилки.

— Слушай, Поль, ты не обижайся, но есть из этого я не могу.

— Почему? — у меня внутри все похолодело. — Тарелка грязная?

— Нет, она старая, — фыркнула золовка. — Смотри, тут паутинка на эмали. Это же микротрещины! Там микробы скапливаются веками. Да и вообще… выглядит как будто с помойки принесли. Сейчас в Икее за копейки можно купить нормальные белые тарелки. Стильно, модно, молодежно. А это — колхоз «Красный лапоть». Выкинь ты этот хлам, не позорься.

— Это семейная реликвия, — тихо сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Этой посуде больше ста лет.

— Вот именно! — подхватила свекровь, жуя блин (который, кстати, она уплетала за обе щеки). — Старая энергетика. Кто знает, кто из нее ел? Может, больные какие? Полина, тебе надо развивать вкус. Ты молодая женщина, а дом обставила как старуха. Эти салфеточки… Ну смешно же. Гости придут — засмеют.

Я посмотрела на Антона. Мой муж, моя опора, сидел и… спокойно ел. Он макал блин в сметану, причмокивал и совершенно не реагировал на то, что его мать и сестра поливают грязью наш дом.

— Тош, передай икру, — сказала Диана. — Кстати, блины толстоваты. Я люблю, когда как бумага. А эти — как подошва.

— Нормальные блины, — прошамкал Антон с набитым ртом. — Вкусные. Мам, ну скажи, вкусно же?

— Съедобно, — милостиво кивнула Маргарита Львовна. — Но жирно. Я же говорила, Полина не умеет готовить диетическое. И вообще, за таким столом аппетит пропадает. Рябит в глазах от цветочков. Чувствую себя героиней пьесы Островского, только в плохой постановке.

Весь вечер превратился в пытку. Они критиковали всё: вилки («слишком тяжелые, серебро сейчас не носят»), шторы («бархат — это пошлость»), даже чай («слишком крепкий, надо матчу пить»).

Я молчала. Я просто механически меняла тарелки, уносила грязное, подливала чай. Я считала минуты до их ухода. Мой праздник был растоптан грязными сапогами их бестактности. Моя «русская усадьба» в их глазах превратилась в «колхоз».

Когда дверь за ними наконец закрылась, я сползла по стене в прихожей и закрыла лицо руками. Меня трясло.

Антон вышел из кухни, сытый и довольный. Он начал собирать грязную посуду.

— Фух, отлично посидели! — жизнерадостно заявил он. — Мама довольна, Динка наелась. Ты у меня молодец, Полинка! Стол ломился!

Я подняла на него глаза.

— Отлично посидели? — переспросила я шепотом. — Антон, ты глухой?

— В смысле? — он искренне удивился. — Что не так?

— Они весь вечер унижали меня! Они назвали мой дом колхозом, мою посуду — помойкой, а мою еду — жирной подошвой! А ты сидел и молчал!

— Ой, ну ты опять начинаешь, — Антон закатил глаза. — Ну какая ты обидчивая! Это же просто женские разговоры. Мама добра желает, она же дизайнер в душе, у нее вкус. Ну не нравятся ей рюшечки, ну сказала она прямо. Они же свои люди! Родня! Что им, лицемерить?

— Это не критика, Антон. Это хамство, — я встала, отряхивая юбку. — Они пришли в мой дом, съели мою еду и вытерли ноги о мою душу.

— Да брось! Динка просто шутит так, у нее юмор своеобразный. А мама… ну она пожилой человек, у нее свои взгляды. Главное, что конфликта не было, никто не ругался. Все мирно поели и ушли.

Я смотрела на него и понимала, что мы были на двух разных ужинах. На его ужине была вкусная еда и любимая родня. На моем — два энергетических вампира и муж-предатель, который предпочел не заметить оскорблений в адрес жены, лишь бы не портить себе аппетит.

— Знаешь что, — сказала я твердо. — Рада, что тебе понравилось. Потому что это был последний раз.

— В смысле? — Антон замер с моим антикварным блюдом в руках.

— В прямом. Больше твоя мама и сестра в этом доме не появятся. Я не нанималась быть девочкой для битья за свои же деньги и старания. Хочешь с ними видеться — езжай к ним. Слушай там про сканди, лофт и ешь матчу с картоном. А сюда я их больше не пущу.

— Полина, ты истеричка! — вспылил муж. — Из-за ерунды, из-за каких-то тарелок ссорить семью?! Ты эгоистка! Они ничего плохого не сделали!

— Они назвали мой мир колхозом, — ответила я, вырывая у него из рук блюдо, пока он его не разбил. — А для меня колхоз — это прийти в чужой дом и хаять хозяйку. И я в таком колхозе участвовать не собираюсь.

Я ушла в спальню и закрылась на ключ. Антон еще долго гремел посудой на кухне и что-то бубнил про мои «закидоны». Я лежала и смотрела в потолок. Мне было жаль не блинов, не стараний и даже не испорченного вечера. Мне было жаль, что мой муж так и не понял, что, позволив оскорбить мои «рюшечки», он позволил оскорбить меня. И этот осадок не отмыть ни одним средством для посуды.