Жена боится старости, хотя ей только тридцать лет

Когда мы познакомились, Алине было двадцать три. Я помню, как она смеялась — запрокидывая голову, не думая о том, как это выглядит со стороны. Мы могли просидеть в кафе до закрытия, и ей было плевать, что тушь размазалась или волосы растрепались от ветра. Она была живой. Настоящей.

Сейчас мне тридцать пять. Алине исполнилось тридцать три недели назад, хотя «исполнилось» — слишком громкое слово для того, как мы провели этот день. Точнее, не провели.

Я заказал столик в ресторане, где мы были на первом свидании. Купил платье — угадал с размером, она сама удивилась. Забронировал на выходные загородный отель с видом на озеро. Я хотел сделать этот день особенным, потому что тридцать — это красивая дата. Это повод оглянуться назад и порадоваться тому, чего достигла. А Алина достигла многого: успешная карьера в маркетинге, квартира, которую мы вместе обставляли, путешествия, о которых другие только мечтают.

Но за два дня до дня рождения она сказала, что никуда не пойдёт.

— Артём, я не понимаю, что тут праздновать. То, что я стала ещё на год старше? Это не праздник, это... это просто факт. Грустный факт.

— Лин, тебе тридцать, не семьдесят. Ты в расцвете сил.

— В расцвете? — Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то оскорбительное. — После тридцати всё только хуже. Метаболизм замедляется, кожа теряет упругость, коллаген разрушается быстрее, чем организм успевает его производить. Это не я придумала, это физиология.

Я тогда не стал спорить. Отменил бронь, вернул платье, заказал на дом её любимые роллы и сделал вид, что это обычный вечер. Она была благодарна. А я — растерян.

Когда это началось? Я пытаюсь вспомнить момент, когда уход за собой превратился в одержимость, но не могу. Это происходило постепенно, как вода точит камень. Сначала появились сыворотки — одна, две, потом целая армия флаконов на полке в ванной. Я не возражал: пусть ухаживает за собой, это нормально. Потом добавились маски, пилинги, какие-то ампулы, которые нужно хранить в холодильнике. Потом — визиты к косметологу: раз в месяц, раз в две недели, еженедельно.

Деньги? Да, это стоит прилично. Иногда я смотрю на чеки и думаю, что за эту сумму можно было бы... впрочем, неважно. Я неплохо зарабатываю, она тоже. Если ей это важно — пусть. Я никогда не попрекал её тратами на себя. Но дело давно уже не в деньгах.

Алина красивая. Это не комплимент влюблённого мужа — это объективный факт, который подтверждают и мои друзья, и её коллеги, и случайные люди на улице. На прошлой неделе в магазине продавщица спросила у неё паспорт при покупке вина, и Алина потом весь вечер была в хорошем настроении. Её принимают за студентку, ей дают двадцать пять, иногда меньше. Казалось бы — радуйся. Но она не радуется. Она боится.

Я стал замечать, как она изучает своё лицо в зеркале. Не просто смотрит — изучает, как учёный изучает образец под микроскопом. Оттягивает кожу, щурится, наклоняет голову под разными углами. Иногда по утрам я слышу из ванной тяжёлый вздох и знаю: она нашла что-то, что ей не понравилось. Морщинку, которую видит только она. Пору, которая кажется ей слишком заметной. Тень под глазами, незаметную для всего остального мира.

— Ты же понимаешь, что ты красивая? — спросил я как-то.

— Сейчас — да. Но что будет через пять лет? Через десять?

Я не знал, что ответить. Через десять лет ей будет сорок, мне — сорок пять. Мы будем старше, это естественно. Я не боюсь этого. Я боюсь того, что она перестанет жить настоящим, постоянно тревожась о будущем.

А потом начались разговоры о детях. Точнее, о том, почему детей, скорее всего, не будет.

Мы всегда хотели стать родителями — когда-нибудь. Не сейчас, попозже, когда встанем на ноги, когда купим квартиру побольше, когда... Отговорки находились легко, и я не торопил события. Но теперь, когда я заговариваю о ребёнке, Алина меняется в лице.

Месяц назад мы ужинали, и я осторожно затронул эту тему. Сказал, что мне тридцать пять, ей тридцать, что мы готовы — финансово, морально, как угодно. Что я хочу стать отцом, хочу, чтобы она стала матерью.

— Ты знаешь, что происходит с женщиной во время беременности? — спросила она, отложив вилку. — Организм отдаёт всё ребёнку. Кальций из костей, витамины, минералы — всё. Волосы выпадают, зубы крошатся, кожа растягивается так, что потом никаким спортом не уберёшь. Я читала истории женщин, которые постарели на десять лет за одну беременность. На десять лет, Артём.

— Но ведь многие рожают и...

— И что? Ходят с обвисшим животом и жертвуют карьерой? — Она покачала головой. — Я не готова платить такую цену.

Я молчал. Что тут скажешь? Что миллионы женщин рожают и остаются красивыми? Что я люблю её не за упругость кожи? Что ребёнок — это больше, чем любые внешние изменения? Я знал, что любой мой аргумент разобьётся о стену её страха. А это именно страх — я наконец-то понял.

Алина не тщеславна. Она напугана. Она смотрит в зеркало и видит не себя сегодняшнюю, а ту, какой станет через годы. Видит морщины, которых ещё нет. Седину, которая ещё не появилась. Тело, которое ещё не изменилось. Она живёт в постоянном ожидании катастрофы, которая называется — старение.

Я не психолог, но мне кажется, это уже не просто забота о внешности. Это что-то большее. Что-то, с чем нужна помощь. Только как сказать об этом человеку, который уверен, что с ним всё в порядке?

Вчера вечером я наблюдал, как она наносит очередную сыворотку — методично, сосредоточенно, почти ритуально. На её лице было странное выражение: смесь надежды и обречённости, как у человека, который знает, что борется с неизбежным, но не может остановиться.

— Лина, — сказал я тихо, — я люблю тебя. Не твою кожу, не отсутствие морщин. Тебя.

Она улыбнулась — устало, грустно.

— Я знаю. Но ты полюбил меня молодой. И я хочу остаться для тебя такой.

— Мне не нужно, чтобы ты оставалась такой. Мне нужно, чтобы ты была счастливой. А ты несчастлива, я же вижу.

Она отвернулась к зеркалу и ничего не ответила.

Я не знаю, что делать дальше. Не хочу давить, не хочу ставить ультиматумы. Но я теряю её — не потому что она стареет, а потому что страх старения съедает её изнутри. Я теряю ту девушку, которая смеялась, запрокидывая голову. Ту, которой было плевать на размазанную тушь. Ту, которая жила здесь и сейчас, а не в тревожном будущем.

Ей тридцать лет. Вся жизнь впереди. Но иногда мне кажется, что она уже похоронила свою молодость — и теперь оплакивает её каждый день, стоя у зеркала.

Я не хочу с ней ругаться, но чувствую, что придётся. Я не готов жить без детей, я не хочу жить рядом с фарфоровой куклой, мне нужна нормальная семья. И либо Алина это поймёт, либо наши дороги разойдутся.