Я не могу позволить себе йогурт, а муж обедает стейком

Вероника наконец уснула. Я осторожно вытащила руку из-под её тёплого бока и замерла, боясь дышать. Пять секунд. Десять. Она засопела ровнее, и я на цыпочках выскользнула из комнаты.

Двадцать три минуты — вот сколько у меня есть, чтобы помыть посуду, закинуть бельё в машинку и, если повезёт, выпить чай. Не горячий, конечно. Горячий чай я пила последний раз ещё до родов.

Руки автоматически намыливали тарелки, а в голове снова крутился тот разговор в машине. Третий день крутится, и я никак не могу его отпустить.

Первые полгода после рождения Вероники я не помню. Вернее, помню — как страшный сон, который никак не заканчивается. Она не спала. Вообще. Точнее, спала — но только на руках. Стоило положить её в люльку или в коляску, как начинался крик. Не плач — именно крик, от которого, казалось, лопаются барабанные перепонки и трескается что-то внутри.

Я качала её часами. Ходила по квартире с ней на руках, пока не немели плечи. Засыпала сидя, прижимая её к груди, и просыпалась от ужаса — вдруг уроню. Никита спал в соседней комнате, потому что ему утром на работу. Я понимала. Кто-то же должен зарабатывать.

Потом стало легче. После полугода Вероника начала спать в кроватке — не всю ночь, но хотя бы часа по три-четыре. Я думала, что теперь заживу. Наивная.

Ребёнок в год — это маленький торнадо. Она везде. Она во всё лезет. Она требует внимания каждую секунду. А ещё есть готовка, уборка, стирка, глажка. Бесконечный круговорот домашних дел, который никогда не заканчивается. Помоешь пол — через час он снова грязный. Приготовишь еду - на следующий день опять к плите.

Никита как-то завёл разговор о подработке. Мол, я же до декрета работала копирайтером, навыки никуда не делись, могу брать заказы на удалёнке. Хотя бы небольшие.

— Валь, ну ты же понимаешь, нам бы не помешали лишние деньги, — сказал он тогда, глядя в телефон.

Я хотела ответить. Хотела спросить, когда именно мне работать. В два часа ночи, когда Вероника просыпается? Или в те двадцать минут, пока она спит днём, и я пытаюсь хотя бы поесть? Но я просто кивнула и сказала, что подумаю.

Он заводил этот разговор ещё раз или два, потом перестал. Не знаю, понял ли он что-то или просто махнул рукой.

Я экономлю. Это стало моей второй натурой. В магазине беру только то, что в списке. Никаких спонтанных покупок. Курица — самая дешёвая, на акции. Овощи — сезонные. Фрукты — только для Вероники.

Иногда стою у полки с молочкой и смотрю на йогурты. Раньше я их любила — те, с персиком и маракуйей. Маленькая баночка, глупое удовольствие. Теперь кладу в корзину кефир и иду дальше.

О ресторанах я даже не думаю. О кино — тоже. О новой одежде для себя — тем более. Всё, что можно потратить, уходит на подгузники, детское питание, коммуналку. Никита отдаёт мне зарплату, я веду бюджет в приложении, считаю каждую копейку.

Я знала, что он обедает в кафе возле работы. Он объяснил: микроволновки в офисе нет, носить с собой контейнеры неудобно, да и где их хранить? Я кивала. Бизнес-ланч — это же недорого. Триста-четыреста рублей. Это нормально. Это же обед.

В субботу мы ехали к его родителям. Вероника дремала в автокресле, и я наслаждалась редкими минутами тишины. На заправке Никита вышел, а я полезла в сумку за гигиенической помадой. Колпачок выскользнул из пальцев и укатился куда-то вниз, под сиденье.

Я нагнулась, пошарила рукой по коврику. Вместо колпачка пальцы нащупали бумагу. Скомканный чек.

Я развернула его машинально, просто чтобы выбросить. И замерла.

Ресторан "Белуга". Дата — прошлый вторник. Стейк рибай, салат с тигровыми креветками, тирамису, американо. Итого: две тысячи восемьсот рублей.

Я перечитала три раза. Два тысячи восемьсот. За один обед. Это почти наш недельный бюджет на продукты.

Набор явно на одного человека. Никита любит стейки. Никита любит тирамису. И я внезапно вспомнила, что в прошлый вторник он задержался на работе. Совещание, сказал он.

Когда он сел в машину, я молча протянула ему чек.

— Это что?

Он взглянул, и я увидела, как на секунду дёрнулся уголок его рта. Потом он рассмеялся. Легко так, небрежно.

— А, это... Ну, с клиентами встречался. Надо же иногда.

— С клиентами? — я услышала свой голос как будто со стороны. — Стейк, креветки, десерт — это ты с клиентами?

— Валь, ну ты чего? — он завёл машину и выехал с заправки. — Кто работает — тот ест. Нормальный рабочий обед.

Кто работает — тот ест.

— А мне теперь что, вообще не есть? — я старалась говорить спокойно, но голос дрогнул. — Я в декрете, значит, не работаю?

— Да ладно тебе, не драматизируй. Я же пошутил.

Он включил радио. Разговор был окончен.

Только он не пошутил. В том-то и дело.

Я стояла у мойки, и вода текла по тарелкам, и слёзы текли по щекам, и я не понимала, почему мне так больно. Это же просто чек. Просто ресторан. Просто стейк.

Но это не просто.

Я отказываю себе в йогурте за сорок рублей. Я покупаю самый дешёвый крем для лица и забыла, когда брала декоративную косметику. Я ношу одежду, которая была на мне ещё до беременности — растянутую, застиранную, но какая разница, меня всё равно никто не видит, кроме Вероники.

А он сидит в ресторане и ест рибай за полторы тысячи. И не считает нужным сказать мне об этом. И когда я спрашиваю — отшучивается.

Кто работает — тот ест.

А что делаю я? Видимо, ничего. Видимо, сидеть с ребёнком двадцать четыре часа в сутки, вести хозяйство, экономить каждую копейку — это не работа. Это так, отдых. Декрет же.

Из комнаты донёсся плач. Вероника проснулась — двадцать минут, я даже не успела закончить с посудой.

Я вытерла руки, вытерла лицо. Пошла к дочке.

— Что такое, моя хорошая? Приснилось что-то?

Она потянула ко мне руки, и я подняла её, прижала к себе. Тёплая, сонная, пахнущая детским шампунем.

Я не знаю, что делать дальше. Не знаю, как сказать Никите то, что чувствую. Не знаю, услышит ли он.

Может, я преувеличиваю. Может, это правда была разовая встреча с клиентами. Может, я слишком устала и всё вижу в чёрном свете.

Но "кто работает — тот ест" — это не шутка. Это то, что он на самом деле думает. И от этого внутри что-то ломается.

Я качаю Веронику и смотрю в окно. Скоро придёт Никита. Я приготовлю ужин — курицу с гречкой, дёшево и сытно. Мы сядем за стол. Он спросит, как прошёл день. Я скажу — нормально.

И мы оба сделаем вид, что всё в порядке.

Потому что я пока не знаю, как сделать по-другому.