«Я не буду есть эту траву! Спасайте своего отца!» — заявил свёкор, стоя на пороге с чемоданом

Звонок в дверь раздался в воскресенье, в восемь утра. Мы с Андреем ещё валялись в постели, наслаждаясь редким выходным без планов. Кот Пушок спал у меня в ногах, за окном моросил дождь — идеальное утро для ленивого завтрака и сериала.

— Кого там принесло? — Андрей нехотя встал, натягивая футболку.

Через минуту из коридора донёсся знакомый голос:

— Сынок, я к вам. Насовсем.

Я подскочила как ужаленная. На пороге стоял Виктор Степанович — мой свёкор, шестидесятитрёхлетний мужчина с пышными усами и животом, который он любовно называл «трудовой мозолью». В одной руке он держал потёртый чемодан, в другой — пакет с торчащими тапками.

— Пап, что случилось? — Андрей отступил, пропуская отца.

— Случилось то, — Виктор Степанович прошёл в квартиру и плюхнулся на диван, — что твоя мать окончательно сошла с ума. Я не собираюсь жить с травоедкой.

— С кем? — я вышла из спальни, на ходу заплетая волосы.

— С травоедкой! — свёкор воздел руки к потолку. — Вы знаете, чем она меня вчера кормила? Киноа! Слыхали такое слово? Я — нет! А она сыплет эту дрянь в тарелку и говорит: «Витя, это полезно». Полезно! Да я это даже прожевать не смог!

Андрей переглянулся со мной. В его глазах читалось: «Я не понимаю, что происходит, но это надолго».

История вылилась за следующий час, пока мы пили кофе — свёкор демонстративно заел свою чашку тремя бутербродами с колбасой из нашего холодильника.

Всё началось месяц назад. Людмила Павловна, моя свекровь, вернулась из поликлиники с пачкой анализов и задумчивым выражением лица. Виктор Степанович не придал этому значения — жена всегда любила обследоваться, находила у себя болезни, потом забывала о них.

На следующий день на ужин вместо привычных котлет с пюре появилась куриная грудка на пару с брокколи. Виктор Степанович молча съел, решив, что это временное помешательство. Через три дня исчезла сметана. Через неделю — майонез. Через две — хлеб.

— Представляете, — свёкор размахивал бутербродом, роняя крошки на диван, — она выбросила весь майонез! Три банки! Сказала, что там «трансжиры и консерванты». А я этот майонез сорок лет ел — и ничего, живой!

— Может, она просто хочет питаться здоровее? — осторожно предположила я.

— Здоровее?! — он поперхнулся от возмущения. — Она хочет меня уморить голодом! Вчера на обед была какая-то зелёная жижа. Смузи, говорит. Из шпината и банана. Я сорок лет женат, я заслужил нормальную еду!

Андрей потёр переносицу — жест, который я хорошо знала. Означал он примерно следующее: «Проблема серьёзнее, чем кажется, и простого решения нет».

— Пап, а ты с мамой разговаривал? Почему она вдруг решила изменить питание?

— Разговаривал! — Виктор Степанович фыркнул. — Она сказала, что заботится о нашем здоровье. О нашем! А я что, болен? У меня всё отлично! Давление как у космонавта!

— У космонавта после перегрузки? — не удержалась я.

Свёкор обиженно замолчал, доедая третий бутерброд.

К вечеру ситуация стала яснее. Позвонила свекровь — голос звенел от сдерживаемых слёз.

— Андрюша, отец у вас?

— У нас. Сидит на диване, ест колбасу.

— Пусть сидит, — в её голосе прорезалась неожиданная твёрдость. — Раз ему колбаса дороже жены — пусть живёт с колбасой.

— Мам, что происходит? Почему вы вдруг поссорились из-за еды?

Долгая пауза. Потом — всхлип.

— Я не могу сказать.

— Мам...

— Не по телефону. Приезжай завтра. Без отца.

Трубка замолчала. Андрей посмотрел на меня с тревогой.

— Что-то серьёзное, — сказал он тихо. — Мама никогда не плачет.

Следующий день я провела в компании свёкра. Опыт оказался специфическим. Виктор Степанович жаловался на жену, смотрел футбол, снова жаловался, требовал «нормальной еды» и опять жаловался. К вечеру я знала наизусть историю каждого майонезного салата, который свекровь готовила за сорок лет брака.

— А её оливье! — свёкор закатывал глаза. — Настоящее искусство! С горошком, с докторской колбаской, майонеза не жалела. Теперь говорит — это яд. Яд! Оливье!

— Виктор Степанович, — я села рядом с ним, — вы не думали, что у Людмилы Павловны могут быть причины для таких перемен?

— Какие причины? Блажь это. Насмотрелась передач про здоровье, начиталась интернета. Там вечно пугают: то соль вредна, то сахар, то воздух. Скоро дышать запретят!

— А если не блажь?

Свёкор осёкся. Посмотрел на меня настороженно.

— Ты что-то знаешь?

— Нет. Но Андрей поехал к маме. Может, она ему расскажет.

Муж вернулся поздно. Зашёл в квартиру с таким лицом, что я сразу всё поняла — новости плохие.

Виктор Степанович дремал перед телевизором. Мы вышли на кухню.

— Рассказывай.

Андрей сел за стол, сцепил руки.

— У мамы диабет. Второй тип. Врач сказал, что если не изменить питание и образ жизни — через пару лет будет на инсулине. А там и до осложнений недалеко.

У меня похолодело внутри.

— Она не сказала отцу?

— Нет. Боялась его напугать. Думала, просто переведёт семью на здоровое питание, никто и не заметит. Не учла, что папа заметит отсутствие майонеза раньше, чем конец света.

— Почему она скрывает?

— Говорит, не хочет быть обузой. Не хочет, чтобы папа переживал. Они сорок лет вместе — она привыкла заботиться о нём, а не наоборот.

Я представила себе свекровь — энергичную, шумную, вечно хлопочущую женщину. Она всегда была центром семьи, кормила, поила, решала проблемы. И вдруг — болезнь, страх, необходимость менять всё.

— Нужно рассказать отцу, — сказала я.

— Мама просила не говорить.

— Андрей, твой отец сидит в нашей гостиной и думает, что жена сошла с ума из-за модной диеты. А она в это время плачет одна в пустой квартире. Это неправильно.

Он долго молчал. Потом кивнул.

Разговор с Виктором Степановичем получился тяжёлым. Мы разбудили его, усадили за стол, налили чаю.

— Пап, — Андрей говорил осторожно, — нам нужно кое-что тебе сказать. О маме.

— Что ещё? — свёкор нахмурился. — Решила совсем на воду и воздух перейти?

— У неё диабет.

Тишина. Виктор Степанович моргнул, переваривая информацию.

— Что?

— Диабет второго типа. Врач диагностировал месяц назад. Сказал, что нужно срочно менять питание, иначе будут осложнения.

— Подожди, — свёкор поднял руку, — хочешь сказать, что она всё это время... Вся эта трава, это киноа чёртово... Это из-за болезни?

— Да.

— Почему она не сказала?!

— Боялась тебя расстроить.

Виктор Степанович осел на стуле. Его лицо из возмущённо-красного стало серым.

— Я идиот, — сказал он тихо. — Месяц ору из-за майонеза, а она...

Он не договорил. Встал, прошёлся по кухне. Потом резко развернулся:

— Где мой чемодан?

— Пап, уже ночь...

— Мне плевать, какая ночь! Моя жена одна, ей плохо, а я тут колбасу жру! Где чемодан?!

Я достала чемодан из кладовки. Виктор Степанович запихал в него разбросанные вещи, не глядя.

— Вызови мне такси, — скомандовал он сыну. — И... спасибо. Что рассказали. Я бы так и дулся, как дурак.

— Пап, — Андрей положил руку ему на плечо, — только не ругайся на маму, что она скрывала.

— Не буду, — свёкор вдруг обнял сына — коротко, неловко. — Позвоню завтра.

Такси увезло его в темноту. Мы с Андреем стояли у окна и смотрели на удаляющиеся огни.

— Как думаешь, помирятся? — спросил муж.

— Помирятся. Они сорок лет вместе. Переживут и диабет, и киноа.

Свёкор позвонил на следующий день, как обещал. Голос был непривычно мягким.

— Помирились, — сообщил он. — Люда всю ночь проплакала, я рядом сидел. Дурак старый, что наорал на неё.

— Как она?

— Нормально. Мы договорились: она готовит своё полезное, но иногда разрешает мне бутерброд с колбасой. Компромисс.

Я улыбнулась.

— Разумно.

— И ещё... — он замялся. — Я с ней к врачу схожу. Пусть и меня проверят. Вдруг тоже что найдут. Вместе лечиться будем.

Через месяц мы приехали к свекрам в гости. На столе стояла запечённая рыба с овощами, салат без майонеза и — в отдельной тарелочке — нарезанная докторская колбаса.

— Это папина порция, — улыбнулась свекровь. — Раз в неделю можно.

Виктор Степанович жевал колбасу с таким видом, будто это величайший деликатес в мире. Впрочем, рыбу он тоже съел — и даже похвалил.

— Знаешь, — сказал он мне тихо, пока свекровь возилась на кухне, — а эта рыба ничего. Не хуже котлет. Только Люде не говори, а то загордится.

Я пообещала молчать.