Жена старается быть идеальной, но этим и себе вредит, и нашему браку

Наташа сейчас на кухне. Я слышу, как она гремит посудой — резко, нервно, с теми характерными паузами, когда человек останавливается, чтобы выдохнуть и не сорваться. Я сижу в комнате и делаю вид, что смотрю в телефон. На самом деле я просто жду. Жду, пока она закончит готовить ужин, который ей сейчас готовить совершенно не хочется. Жду, пока она выйдет с тарелками и с тем выражением лица, которое я уже выучил наизусть — смесь усталости и претензии.

Мы женаты второй год. Иногда мне кажется, что я знаю её как облупленную, а иногда — что совсем не понимаю. Особенно в последние месяцы.

Первый год был сложным, но понятным. Родители подарили нам квартиру на свадьбу — старую двушку в хрущёвке, которая досталась от бабушки. Стены в трещинах, проводка из прошлого века, трубы гудели так, что соседи сверху стучали по батареям. Жить там было можно, но мы решили сделать нормальный ремонт. Сразу. Чтобы потом не мучиться.

Денег, понятное дело, не было. Взяли кредит — приличный, на несколько лет. Я отнёсся к этому спокойно: ну кредит и кредит, половина страны так живёт, будем платить потихоньку. Но Наташа… Наташу это накрыло с первого дня. Она физически не могла существовать с мыслью, что мы кому-то должны. Просыпалась ночами, считала деньги в приложении банка, урезала расходы до минимума. Никаких кафе, никаких поездок, никаких «просто захотелось». Всё — в досрочное погашение.

Я пытался её тормозить, честно. Говорил, что так нельзя, что мы загоним себя. Но она смотрела на меня своими серыми глазами, в которых плескалась такая тревога, что я отступал. Ладно, думал я. Год потерпим. Зато потом будем свободны.

И мы потерпели. Работали как проклятые, экономили на всём. Я брал подработки, она задерживалась в офисе. Отпуск провели дома, на Новый год никуда не ездили. Зато ровно через год — я помню этот день, двенадцатое марта — мы внесли последний платёж. Наташа тогда сидела с телефоном в руках и смотрела на экран с нулевым остатком долга. Я думал, она заплачет от радости. Или засмеётся. Или хотя бы выдохнет.

Она кивнула и сказала: «Хорошо. Теперь надо накопить подушку безопасности».

Вот тогда я впервые почувствовал что-то неладное. Маленький холодок где-то в груди. Но отмахнулся — устала, думал я. Расслабится через пару недель.

Не расслабилась.

Прошло полгода. У нас всё хорошо. Объективно — хорошо. Денег не навалом, но хватает. Квартира после ремонта — картинка. Работа у обоих стабильная. Никаких кредитов, никаких долгов, никаких внешних проблем.

А Наташа живёт так, будто над головой всё ещё висит топор.

Она придумала себе правила. Много правил. Я не знаю, откуда они взялись — то ли из детства, то ли из каких-то её внутренних страхов, то ли насмотрелась чего-то в интернете про «идеальную жену». Но она им следует с упорством, которое меня уже пугает.

Каждый вечер — горячий ужин. Неважно, что она пришла с работы в девять вечера. Неважно, что у неё трясутся руки от усталости. Надо.

Каждую субботу — генеральная уборка. Пылесос, мытьё полов, протирание пыли, разбор шкафов. Неважно, что за неделю ничего особенно не запачкалось. Неважно, что она еле стоит на ногах. Надо.

Каждое утро — заправленная постель, разложенные вещи, идеальный порядок. Даже если опаздывает. Даже если проспала. Надо.

Я пытался с этим бороться. Сначала — по-хорошему.

— Наташ, — говорил я ей в очередную субботу, когда она с мученическим видом доставала ведро и швабру. — Давай сегодня не будем? Ты же устала. Я вижу, что устала. Полы подождут до завтра.

— Если не сегодня, то завтра тоже не захочется. А потом вообще всё зарастёт.

— Ну и что? Переживём. Зато отдохнёшь.

— Ты не понимаешь. Мне так спокойнее.

Спокойнее. Она произносила это слово, а у самой глаза красные и голос дрожит. Какое тут спокойствие?

Потом я пытался помогать. Предлагал сам готовить, сам убираться. Но тут начиналось другое: она контролировала каждое моё движение, переделывала за мной, нервничала ещё больше. В итоге было проще не лезть.

А потом я попробовал предложить альтернативы.

— Давай закажем еду? — сказал я в пятницу вечером, когда Наташа, бледная и осунувшаяся, стояла у плиты. — Или поедем в то кафе, помнишь, около парка? Там пицца вкусная.

— Это деньги на ветер.

— Какие деньги? Тысяча рублей. У нас есть тысяча рублей.

— Сегодня тысяча, завтра тысяча. Так и разбазарим всё.

Я молчал. Смотрел, как она режет лук, и понимал, что не знаю, как достучаться.

Самое странное — она сама от этого страдает. Я вижу. Она ненавидит эти свои ритуалы. Злится, что надо готовить, когда хочется лечь. Бесится, что надо убираться, когда за окном солнце и можно пойти гулять. Но продолжает. Как будто что-то страшное случится, если она остановится.

И при этом — претензии. Ко мне. За то, что я не разделяю её систему.

В прошлые выходные это вылилось в ссору. Я пришёл с работы вымотанный — неделя была адская, два проекта горели одновременно. Сказал честно: хочу просто полежать, может, съездить куда-нибудь развеяться, подышать воздухом.

А Наташа уже достала пылесос.

— Ты мог бы помочь, — сказала она. Голос ровный, но я слышал подступающую бурю.

— Наташ, я же говорил. Я сегодня никакой. Давай завтра? Или вообще в следующие выходные?

— Следующие выходные. Конечно. А жить мы будем в свинарнике.

— Где свинарник-то? Посмотри вокруг — чисто же!

— Тебе вечно всё чисто. А мне тут жить.

— Мне тут тоже жить. И я живу нормально. Это ты себе придумала…

Она не дала мне договорить. Ушла в спальню, хлопнула дверью. Я слышал, как она плачет — тихо, зло, в подушку. Но идти утешать не стал. Не знал, что сказать. Всё уже сказано сто раз.

Потом она вышла с красными глазами и молча начала пылесосить.

Я смотрел на неё и думал: кому ты это доказываешь? Мне? Я и так люблю тебя. Мне не нужны идеальные полы. Мне нужна ты — живая, отдохнувшая, счастливая. Себе? Но ты же несчастна от этих правил. Кому-то, кого здесь нет? Маме, которая воспитала? Подругам из интернета? Образу идеальной жены из твоей головы?

Я не знаю ответа. Она, кажется, тоже.

Иногда мне кажется, что это пройдёт. Что она перегорит, устанет от собственных правил и наконец отпустит. Иногда — что станет только хуже. Что эта её тревога, которую мы глушили целый год погашением кредита, просто нашла новый выход. И будет искать его снова и снова.

Я люблю её. Но люблю ту Наташу, которая смеётся над глупыми мемами и ворует у меня одеяло. Которая умеет радоваться мелочам — или умела когда-то. Которая засыпает у меня на плече, когда мы смотрим фильм.

Но эту Наташу — с её «надо», с её правилами, с её раздражением на саму себя — я не знаю, как любить. Не знаю, как помочь.

Она выходит из кухни с тарелками. Ставит передо мной ужин — котлеты, пюре, всё как положено. Садится напротив. Под глазами тени, на лице усталость.

— Спасибо, — говорю я.

Она кивает.

Мы едим молча. За окном темнеет. Впереди — выходные. Очередная уборка, очередные споры, очередное непонимание.

Я жую и думаю: может, просто обнять? Может, не надо ничего говорить и объяснять? Может, ей просто нужно почувствовать, что её любят не за чистые полы и горячий ужин?

Но я боюсь, что и этого будет недостаточно. Что её «надо» сильнее моего «люблю».

И от этой мысли становится по-настоящему страшно. Разводиться не хочется, но и то, что есть у нас сейчас, жизнью не назовёшь.