- Я так и знала! Ты маменькин сынок, каким был, таким и остался! - визжала жена

Есть такие вещи, которые понимаешь только с возрастом. Или когда столкнёшься с чем-то настолько другим, что своё привычное вдруг становится видно как на ладони. Вот у меня так и вышло.

Мне тридцать два, и я недавно развёлся. Три года брака — и точка. Звучит как провал, да? А я почему-то чувствую облегчение. 

Я вырос в большой семье. Не в том смысле, что у родителей было много детей — нас с братом Лёхой двое. Но семья у нас всегда понималась широко. Бабушки, дедушки, дяди, тёти, двоюродные братья и сёстры — все они были частью чего-то единого. Клана, как я это называл.

Помню, как в детстве мы каждое лето собирались на даче у бабы Нины. Человек двадцать, не меньше. Мужики жарили шашлыки и спорили о политике, женщины накрывали столы и обсуждали свои дела, а мы, дети, носились по участку, играли в прятки, воровали малину с кустов. Двоюродный брат Димка был моим лучшим другом. То, что он двоюродный, я вообще осознал лет в десять — для меня он просто был брат, и всё.

Когда мне было девятнадцать, я крупно влип с деньгами. Глупая история — занял приятелю, тот не вернул, а мне самому нужно было срочно закрывать долг. Родители помочь не могли, у них тогда свои проблемы были. Я уже думал, что всё, конец. И тут позвонил дядя Саша, брат отца.

— Жень, слышал, у тебя трудности. Сколько надо?

Я ему даже не рассказывал ничего. Просто кто-то кому-то шепнул, информация дошла. Он перевёл мне деньги в тот же день. Без расписок, без процентов. Сказал — отдашь, когда сможешь. Я отдавал полтора года, частями. Он ни разу не напомнил.

Вот так у нас было. Помощь — это само собой разумеющееся. Не одолжение, не повод для бесконечной благодарности, а просто так положено. Семья же.

Я всегда думал, что так у всех. Ну, может, не у всех, но у большинства нормальных людей. А потом я встретил Олю.

Она мне сразу понравилась. Умная, острая на язык, независимая. Мы познакомились на работе — она пришла в наш отдел аналитиком. Красивая, уверенная в себе. Я полгода собирался, прежде чем пригласить её на свидание. Думал, откажет. Не отказала.

Мы встречались год, прежде чем я сделал предложение. Всё было хорошо. Ну, почти всё. Были звоночки, но я их не слышал. Или не хотел слышать.

Первый звоночек прозвенел, когда мы стали обсуждать свадьбу. Я принёс список гостей со своей стороны — человек сорок. Родители, бабушки, дядя Саша с тётей Мариной, тётя Вера, двоюродные братья и сёстры с жёнами и мужьями. Оля посмотрела на список и подняла брови.

— Это всё родственники?

— Ну да, — говорю. — Это ещё не все, я некоторых не стал вписывать, которые далеко живут. Но к ним потом самим съездить можно будет. А с твоей стороны сколько родни будет?

— А у меня мама и папа, — сказала она спокойно.

— А сестра? Ты же говорила, у тебя есть сестра. И бабушка вроде жива, и дядя какой-то.

Она пожала плечами:

— Семья — это мама и папа. Остальные так, родственники.

— В смысле — так?

— В смысле — мы особо не общаемся. Я с ними дистанцию держу.

Я тогда не стал углубляться. Подумал — мало ли, какие у людей обстоятельства. Может, там конфликты какие-то, обиды старые. В каждой семье свои скелеты. Не моё дело лезть.

Свадьбу сыграли. Со стороны Оли действительно были только родители — приятные, кстати, люди. Отец немногословный, мать вежливая, но какая-то отстранённая. Они весь вечер просидели за своим столом, почти ни с кем не общаясь. А мои носились по залу, знакомились со всеми, дядя Саша толкнул тост на пятнадцать минут, бабушка расплакалась от счастья, Димка напился и пел караоке. Обычная наша свадьба, в общем.

Оля потом сказала, что ей было «немного шумно». Я посмеялся. Думал, привыкнет.

Не привыкла.

Первый серьёзный разговор случился месяца через три после свадьбы. У мамы был юбилей, шестьдесят лет. Собирались все, и я, естественно, ждал, что мы с Олей поедем.

— Я не хочу, — сказала она.

— В смысле не хочешь? Это мамин юбилей.

— Твоей мамы. Не моей.

Я опешил.

— Оль, но ты теперь часть семьи. Это и твоя семья тоже.

Она посмотрела на меня как на ребёнка:

— Женя, семья — это мы с тобой. Ты и я. Всё. Твои родители — это твои родители. Я к ним нормально отношусь, но это не значит, что я должна бегать на каждое застолье.

— Это не каждое застолье. Это юбилей.

— Съезди сам. Я дома побуду.

Я поехал сам. Маме сказал, что Оля приболела. Не знаю, поверила она или нет, но вопросов не задавала.

Это было только начало. Дальше — хуже.

Оля не просто не хотела общаться с моими родственниками. Она не хотела, чтобы общался я. Каждая поездка к родителям превращалась в переговоры. Каждый звонок от бабушки вызывал закатывание глаз. Когда Димка попросил помочь с переездом, Оля устроила скандал.

— Ты что, нанялся к нему грузчиком? У него своих рук нет?

— Это брат.

— Двоюродный. То есть практически чужой человек.

Я тогда впервые по-настоящему разозлился.

— Для меня он не чужой. И никогда не был чужим.

— Вот именно в этом твоя проблема, — сказала она холодно. — Ты не понимаешь, где заканчивается твоя жизнь и начинается чужая.

Я помог Димке с переездом. Вернулся домой в молчание, которое длилось три дня.

Три года. Три года я пытался. Объяснял, убеждал, приводил примеры. Рассказывал, как дядя Саша выручил меня с деньгами. Как тётя Вера сидела с нами, когда мама попала в больницу. Как мы все вместе хоронили деда и как это помогло пережить горе — вместе, а не в одиночку.

Оля слушала и не слышала. Для неё всё это было блажью, зависимостью, неумением жить своей жизнью. Она сама со своими родителями разговаривала раз в месяц, строго по расписанию. Созвон на пятнадцать минут, дежурные вопросы, дежурные ответы. Когда я спросил, почему так, она сказала:

— А зачем чаще? Мы взрослые люди. У каждого своя жизнь.

Я пытался ввести её в семью. Брал с собой на праздники — те редкие разы, когда она соглашалась. Знакомил с роднёй. И ведь они тоже старались с ней подружиться. Бабушка испекла для неё свой фирменный торт — Оля вежливо поблагодарила и не съела ни кусочка, потому что следила за фигурой. Мама подарила ей на день рождения свою брошку, семейную реликвию — Оля положила её в шкатулку и ни разу не надела.

Мои её приняли. Точнее, честно пытались. А она держала дистанцию. Вежливую, корректную, непробиваемую дистанцию.

Постепенно я перестал с ней спорить. Просто начал понимать, что мы — разные. Не в мелочах, а в чём-то основном. В том, как мы понимаем саму жизнь.

Последний наш разговор был некрасивым. Я сказал, что хочу развода. Она взорвалась.

— Я так и знала! Ты маменькин сынок, каким был, таким и остался! Так всю жизнь и проживёшь при родителях, бегая к ним по первому зову! Инфантильный мужик, который не может отрезать пуповину!

Я слушал и думал только об одном — она так ничего и не поняла. За три года — не поняла. И не поймёт уже. Потому что для неё это слабость, а для меня — сила. Для неё это зависимость, а для меня — опора.

— Можешь думать что хочешь, — сказал я, когда она выдохлась. — Давай просто разойдёмся нормально. Делить нам особо нечего.

Она хлопнула дверью. Это был последний раз, когда я видел её такой живой, если можно так сказать.

Развелись мы быстро. Ни детей, ни общей недвижимости, ни серьёзных споров. Подписали бумаги, освободили съёмную квартиру, разошлись.

Я переехал к родителям на первое время. Мама накормила меня борщом. Отец предложил помочь с поиском жилья. Позвонил Димка, позвал на пиво. Дядя Саша прислал смску: «Держись, племяш. Если что — звони».

Я сидел на кухне, ел борщ, смотрел, как мама гремит посудой, как отец читает газету, и думал: вот он, мой клан. Моя семья. Та, которая была со мной всегда и будет всегда. Та, которую Оля называла «посторонними людьми».

Жалею ли я о разводе? Нет. Жалею, что не понял раньше. Жалею, что три года убеждал человека в очевидном. Но это опыт. Горький, зато полезный.

В следующий раз, если будет следующий раз, я буду смотреть не только на саму женщину. Я буду смотреть на то, как она относится к своим близким. Потому что это многое говорит о человеке. Больше, чем любые слова.

А пока — я дома. И мне хорошо.