Бывший сам отказался от общения с дочкой, но всем врал, что злая я не даю им видеться

Я не из тех женщин, которые устраивают сцены. Никогда такой не была. Я вообще человек рациональный, местами даже холодный, как говорила моя мама. Поэтому когда шесть лет назад я узнала, что мой муж Вова — тот самый Вова, с которым мы вместе со студенчества, — мне изменяет, я не рыдала. Не кричала. Не швыряла его вещи с балкона. Я просто сказала:

— Вещи собирай. Разводимся.

Он, кстати, даже особо не сопротивлялся. Так, для галочки промямлил что-то про «давай попробуем сохранить семью ради ребёнка». Соньке тогда было четыре года. Четыре. Она ещё буквы только училась складывать, а её папаша уже решил, что семейная жизнь — это так, опция, которую можно отключить, когда надоест.

Я на его уговоры не повелась. Во-первых, потому что уговоров как таковых и не было — так, одна дежурная фраза. Во-вторых, потому что я слишком хорошо себя знаю. Я бы не смогла потом смотреть на него и не думать о том, где он был, пока я укладывала Соньку спать. Не смогла бы не представлять его с другой каждый раз, когда он ко мне прикасается. А жить в таком режиме — это медленно сходить с ума. Я предпочла сойти с дистанции сразу.

Развелись мы относительно мирно. Вова не скандалил, имущество поделили без судов, алименты он платить согласился добровольно. Первое время даже с Сонькой виделся регулярно — забирал на выходные, водил в парк, покупал игрушки. Дочка его обожала. Прибегала после встреч счастливая, рассказывала, как они с папой ели мороженое и катались на каруселях. Я смотрела на неё и думала: ладно, может, хоть отцом он останется нормальным. Муж из него не вышел, но, может, родительский инстинкт сработает.

Наивная.

Через полтора года после развода Вова женился. На той самой, кстати, с которой мне изменял. Впрочем, это уже было не моё дело. Мужик взрослый, пусть хоть на козе женится. Меня волновало только одно — чтобы Сонька не пострадала.

Пострадала, конечно.

Сначала исчезли алименты. Вова позвонил и таким извиняющимся голосом, знаете, когда человек заранее знает, что несёт чушь, но всё равно несёт:

— Свет, ты пойми, мы с Мариной молодая семья. Нам ипотеку платить, ремонт делать. Сейчас туго с деньгами. Ты же справляешься?

— Справляюсь, — ответила я. — А ты, значит, не справляешься?

— Ну временно, — промямлил он. — Потом наверстаю.

Не наверстал. Ни рубля больше не увидела. Но я не стала тогда поднимать скандал. Во-первых, я действительно справлялась — работа хорошая, зарплата стабильная. Во-вторых, я как будто чувствовала, что алименты — это ещё цветочки. Ягодки будут потом.

И они были.

Вова стал всё реже забирать Соньку. Сначала каждые выходные превратились в раз в две недели. Потом в раз в месяц. Потом он вообще перестал приезжать. Дочка ждала его у окна, прижав нос к стеклу, а я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и злое.

Потом прекратились звонки. Сонька сама набирала папу, а он не брал трубку. Или брал, но говорил: «Малыш, я сейчас занят, перезвоню». И не перезванивал.

Когда я позвонила Вове и спросила, какого чёрта происходит, он выдал гениальное объяснение:

— Марина очень резко реагирует на мои контакты с тобой и Соней. А она в положении, ей нервничать нельзя. Ты же понимаешь.

— Нет, — сказала я ледяным тоном. — Не понимаю. Это твой ребёнок. Твоя дочь.

— Ну родит Марина, всё устаканится. Ты пока как-нибудь объясни Соньке, чтобы не обижалась. Скажи, что папа скоро вернётся.

Я молчала секунд десять. Просто чтобы осознать степень его наглости.

— Знаешь что, Вова? Отрасти яйца и поговори с дочерью сам. Объясни ей, почему папа её бросил. Я этого делать не буду.

Он не стал, разумеется. Просто исчез. Растворился в воздухе, как будто Соньки никогда и не было. Как будто шести лет совместной жизни не существовало. 

Дочка первое время спрашивала про папу. Потом перестала. Дети быстро адаптируются — это их защитный механизм. Она нашла себе других героев: деда, моего брата, соседа дядю Колю, который чинил ей велосипед. Папа превратился в абстракцию, в размытую фотографию из прошлого.

Я думала, что на этом всё. Что Вова просто тихо сгинет из нашей жизни, и мы забудем о нём, как о страшном сне. Но нет. Судьба приготовила мне ещё один подарок.

Через общих знакомых я узнала, что Вова активно распускает слухи. Оказывается, это не он бросил дочь. Это я, злобная бывшая жена, не даю ему с ребёнком видеться! Настраиваю Соньку против отца! Препятствую общению! И бедный Вовочка так страдает, так переживает, что не может обнять свою малышку.

Вот тут меня, что называется, накрыло.

Я не истеричка. Я не люблю громкие сцены. Но есть вещи, которые нельзя спускать. Есть черта, которую нельзя переступать. И Вова её переступил.

Он не брал трубку. Не отвечал на сообщения. Избегал встреч. Ну что ж, я тоже умею быть настойчивой.

Я знала, где он работает, и однажды утром просто пришла к нему в офис. Охранник попытался меня остановить, но я сказала, что я жена Владимира Петрова, и мне нужно срочно передать ему документы. Меня пропустили.

Вова сидел в опенспейсе, окружённый коллегами. Увидев меня, он побледнел. Попытался встать, увести меня куда-то в переговорку, но я не дала.

— Сиди, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Я ненадолго. Просто хочу кое-что уточнить.

— Света, не здесь...

— Именно здесь. Ты же всем рассказываешь, какой ты несчастный отец, которому злобная бывшая не даёт видеться с ребёнком? Так вот, дорогие коллеги Владимира, хочу внести ясность. Этот человек сам перестал общаться с дочерью, потому что его новая жена ревнует. Этот человек попросил меня — меня! — объяснить маленькому ребёнку, почему папа больше не приходит. Этот человек не заплатил ни копейки алиментов за последние полтора года. А теперь он ходит и рассказывает, какой он жертва. Так вот, он не жертва. Он трус и лжец. И если кто-то из вас услышит от него очередную душещипательную историю про злую бывшую — знайте правду.

Я развернулась и ушла. За спиной стояла гробовая тишина.

Через три дня мне позвонила бывшая свекровь. Визжала так, что я отодвинула трубку от уха.

— Ты что наделала?! Вове предложили уволиться! После твоего скандала ему там работать невозможно!

— Это не мой скандал, — ответила я спокойно. — Это его скандал. Я просто рассказала правду.

— Да как ты смеешь! На что они теперь жить будут?!

— Не знаю и знать не хочу. Это не моя проблема.

Я положила трубку.

Мне не стыдно. Ни капли. Я не устраивала истерик, когда он изменял. Не скандалила, когда он бросил платить алименты. Молчала, когда он исчез из жизни дочери. Но врать обо мне и при этом изображать из себя страдальца? Впутывать в грязные слухи ребёнка? Нет. Вот тут я терпеть не буду.

Говорят, месть — блюдо, которое подают холодным. Но это была не месть. Это была справедливость. Простая человеческая справедливость.

А Вова пусть объясняет своей Марине, почему его уволили. Пусть ищет новую работу с подмоченной репутацией. Пусть разбирается со своей новой прекрасной жизнью.

Сонька растёт умницей. Про отца не спрашивает давно. Иногда я смотрю на неё и думаю: как хорошо, что она ещё маленькая была, когда всё случилось. Детская память милосердна. Она забыла его лицо, его голос, его обещания.

А я не забыла. И не забуду. Не потому что люблю или ненавижу. Просто потому что это часть моей истории. История о том, как я научилась быть сильной. Как научилась защищать себя и свою дочь. Как перестала верить в сказки про вечную любовь и честных мужчин.

Наверное, это делает меня циничной. Ну и пусть. Цинизм — это просто опыт, который научил не питать иллюзий. А я своих иллюзий лишилась давно. И ни капли об этом не жалею.