Долго считала, что сестра меня недолюбливает, но потом всё изменилось

Мы с Анжелой никогда не были близки. Знаю, это звучит странно — родные сёстры, два года разницы, одна комната на двоих, общие родители, общее детство. Казалось бы, все условия для того, чтобы стать лучшими подругами. Но нет. Мы были слишком разные, и я никогда не стремилась это изменить.

Анжела старше меня, и, сколько я себя помню, она всегда была такой — резкой, прямолинейной, острой на язык. Руки она никогда не распускала, нет. Но её слова били больнее любых тумаков. Она могла одной фразой припечатать так, что потом полдня ходишь и думаешь, чем заслужила. Я в детстве часто плакала из-за её комментариев, а она только закатывала глаза и говорила, что я размазня.

Я её недолюбливала. И, чего уж скрывать, побаивалась.

Анжела тоже не горела желанием со мной сближаться. У неё был свой мир — какие-то шумные друзья, какие-то свои дела, вечные споры с родителями о том, во сколько она вернётся домой. Она жила так, будто меня в соседней кровати и не существовало. Иногда мне казалось, что она меня вообще едва замечает.

Мы делили комнату до моих семнадцати лет, пока она не съехала. Помню, как закрыла за ней дверь и почувствовала облегчение. Теперь можно было не напрягаться, не ждать едкого замечания о том, как я одеваюсь, что читаю, с кем дружу. Я наконец-то могла просто дышать.

После этого наше общение свелось к минимуму. Встречались на днях рождения родителей, на Новый год, иногда на Пасху. Сидели за одним столом, перекидывались дежурными фразами. Анжела всё так же комментировала всё подряд — мою причёску, мой выбор профессии, моего будущего мужа. Я научилась пропускать её слова мимо ушей, кивать и менять тему. Это было проще, чем спорить.

Потом я вышла замуж. Потом родила дочь.

Первые недели после родов я не помню толком. Всё слилось в какой-то бесконечный туман из кормлений, плача, грязных пелёнок и отчаянного недосыпа. Муж работал, мама была в длительной командировке, свекровь жила в другом городе. Я справлялась сама. Точнее, пыталась справляться. На деле я медленно сходила с ума.

Однажды — это была третья неделя — раздался звонок в дверь. Я открыла, даже не посмотрев в глазок. На пороге стояла Анжела. Она окинула меня взглядом с ног до головы, и я сразу поняла, что сейчас будет.

— Господи, ты отвратительно выглядишь, — сказала она вместо приветствия. — Когда ты последний раз спала?

— Не помню, — честно ответила я.

— Ясно. Иди в кровать. Сейчас же.

— Но Лиза...

— Я разберусь. Иди спать, я сказала.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что Лиза на грудном вскармливании, что она меня не знает, что... Но Анжела уже прошла мимо меня в квартиру, скинула куртку и направилась к детской. Я стояла в коридоре, не понимая, что происходит.

— Кристина. Кровать. Сейчас.

Я пошла спать.

Проснулась через четыре часа — впервые за три недели я спала больше полутора часов подряд. Вышла в гостиную и обнаружила Анжелу с Лизой на руках. Дочь была накормлена сцеженным молоком, переодета и абсолютно спокойна.

Анжела приезжала каждый день две недели подряд. Она не нянчилась со мной, не говорила ласковых слов, не спрашивала, как я себя чувствую. Она просто приезжала, командовала, отправляла меня спать или в душ, кормила меня обедами, которые привозила с собой, и занималась Лизой. Она ворчала, что в квартире бардак, что я совсем себя запустила, что мой муж мог бы хотя бы посуду за собой мыть. Это всё была типичная Анжела.

Через две недели вернулась мама. Стало легче. Анжела перестала приезжать. Мы вернулись к нашему обычному формату — редкие встречи на праздниках, дежурные разговоры, её комментарии, мои кивки.

Прошло четыре года.

Мой брак развалился. Точнее, я наконец нашла в себе силы признать, что он развалился давно, ещё когда Лиза была совсем маленькой. Муж — бывший муж — не собирался уходить тихо. Он устраивал скандалы, угрожал забрать дочь, обвинял меня во всех смертных грехах. Я была раздавлена. Я не умела воевать, я всегда была той, кто избегает конфликтов, кто пытается всё решить мирно. А он этим пользовался.

Анжела приехала без звонка. Просто возникла на пороге однажды вечером, когда мы с бывшим в очередной раз выясняли отношения. Он стоял в коридоре, кричал, что я никуда не уеду, что он...

— Так, — раздался голос Анжелы за моей спиной. — А ну-ка рот закрой.

Он осёкся. Я тоже. Анжела протиснулась мимо меня и встала напротив него, сложив руки на груди.

— Повтори, пожалуйста, — произнесла она ледяным тоном. — Мне показалось, ты только что угрожал моей сестре. Мне ведь показалось?

Он молчал.

— Значит так. Ты сейчас выйдешь и будешь ждать на лестнице. Кристина соберёт вещи. Свои и Лизы. И вы уедете. И если ты дёрнешься, если ты скажешь хоть слово, если ты посмеешь потом ей звонить и устраивать цирк — мы встретимся в суде. И там я расскажу всё. Про твои загулы, про пустой холодильник, когда ты спускал деньги непонятно на что, про то, как ты орал на неё при ребёнке. Всё задокументировано. Понял?

Я не знала, что она что-то документировала. Я до сих пор не знаю, блефовала она или нет. Но он вышел.

Той ночью мы с Лизой ночевали у Анжелы. Потом она помогла мне снять квартиру. Ходила со мной в суд — просто сидела рядом, чтобы мне было спокойнее. Иногда клала руку мне на плечо, когда замечала, что я начинаю паниковать.

Развод занял несколько месяцев. Это было тяжело. Но каждый раз, когда мне казалось, что я не справляюсь, откуда-то появлялась Анжела — со своими колкостями, со своими командами, со своим ворчанием о том, какая я бестолковая и почему я не могу просто послать его куда подальше.

Когда всё закончилось, когда судья наконец вынес решение в мою пользу, мы вышли из здания суда. Анжела закурила — она бросала раз пятнадцать — и покосилась на меня.

— Ну что, довольна?

— Да, — сказала я. — Спасибо тебе. Правда.

Она пожала плечами.

— Не за что. Ты бы и сама справилась. Просто тянулось бы дольше и далось сложнее.

Это было самое близкое к комплименту, что я когда-либо от неё слышала.

Мы по-прежнему не созваниваемся каждый день. Мы по-прежнему не ходим вместе по магазинам, не делимся секретами, не обсуждаем свою личную жизнь за бокалом вина. Мы видимся на праздниках, перекидываемся сообщениями раз в пару месяцев. Анжела всё такая же — грубая, резкая, ехидная. Она по-прежнему комментирует мою причёску, мой выбор одежды, моё воспитание Лизы.

Но теперь я знаю кое-что, чего не понимала раньше.

Анжела не умеет любить мягко. Она не умеет обнимать и говорить тёплые слова. Она не умеет быть рядом просто так, для уюта. Её любовь — это действие. Это приехать без предупреждения, когда ты нужна. Это взять на себя то, с чем другой не справляется. Это встать между тобой и тем, кто пытается тебя раздавить.

Моя сестра любит меня. По-своему. Так, как умеет.

И я точно знаю — если завтра моя жизнь снова посыплется, если мне снова понадобится помощь, именно она появится на пороге. Без звонка. Без предупреждения. Скажет что-нибудь едкое про то, как я выгляжу. И возьмёт всё под контроль.

Это не та сестринская близость, о которой пишут в книгах. Это что-то другое. Но это настоящее. И мне этого достаточно.