"Мы любим вас одинаково" говорят родители и непонятно, зачем они врут

Моя мама любила повторять одну фразу. Она произносила её так часто, что я могла бы узнать её интонацию из тысячи голосов. «Мы вас любим одинаково». Эти слова звучали как мантра, как заклинание, которое должно было сделать нашу семью идеальной. Отец обычно кивал, подтверждая мамины слова, и добавлял что-то про справедливость и равенство.

Мы с Вадимом погодки — он младше меня на полтора года. В детстве нам покупали одинаковые порции мороженого, одинаковое количество конфет из новогоднего подарка, одинаковые по цене игрушки на день рождения. Родители очень гордились этой системой. Они верили в неё искренне, я это знаю. Проблема была в деталях. В тех мелочах, которые не поддавались измерению и сравнению.

Когда Вадим получал тройку, мама вздыхала и говорила, что мальчикам сложнее даётся учёба, это нормально, он ещё возьмётся за ум. Когда я приносила четвёрку вместо пятёрки, следовал серьёзный разговор о том, что я могу лучше, что ленюсь, что разочаровываю. Вадиму прощались разбитые окна соседей — ну мальчишка же, что с него взять. Мне не прощался невымытый после себя стакан.

— Мам, а почему Вадиму можно гулять до десяти, а мне надо быть дома к восьми? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Оксана, ну ты же девочка, — мама посмотрела на меня так, будто я сказала глупость. — Это разные вещи.

— Но вы же говорите, что относитесь к нам одинаково.

— Мы и относимся одинаково. Но девочке небезопасно поздно ходить по улицам, а мальчику — нормально. Это не про отношение, это про здравый смысл. Не выдумывай.

Папа оторвался от газеты и добавил:

— Точно. Ты всё время что-то выдумываешь. Мы любим вас одинаково, и хватит уже.

Вадим, кстати, ни в чём не был виноват. Он просто пользовался тем, что ему давали. Любой бы пользовался. Мы с ним никогда не были особенно близки, но и не враждовали. 

Школа закончилась, потом университет. Я вышла замуж за Сашу, когда мне было двадцать пять. Мы начали снимать квартиру на окраине города — крошечную однушку с видом на промзону, но свою, отдельную от родителей. И сразу же начали копить на ипотеку.

Это было тяжело. Мы экономили на всём. Каждую зарплату откладывали сколько могли, иногда совсем немного, иногда чуть больше.

— Вам сейчас тяжело, конечно, — говорила мама по телефону. — Но ничего, вы молодые, справитесь. Всем сейчас непросто, такое время.

Папа вторил ей:

— Мы в вашем возрасте вообще в коммуналке жили. И ничего, выжили. Не вешайте нос, молодёжь.

Добрые слова. Поддержка. Моральная. Бесплатная.

Мы прорвались. Пять лет назад взяли ипотеку на двухкомнатную квартиру в спальном районе. Первый взнос собирали сами, каждую копейку. Теперь платим каждый месяц, и будем платить ещё пятнадцать лет. 

Вадим все эти годы жил иначе. Снимал квартиру получше нашей, ездил на море каждое лето, менял машины. Женился, развёлся, снова женился. О накоплениях не думал — зачем, если жизнь и так хороша?

Я узнала о том, что произошло, случайно. Мама сама рассказала о переезде и позвала в гости. Гордо так рассказала, с сияющими глазами. А у меня был шок.

Они продали свою двушку. Ту самую квартиру, в которой мы с Вадимом выросли. Купили себе маленькую однокомнатную на первом этаже — «нам хватит, мы старенькие уже, много ли нам надо». А разницу — почти два миллиона — отдали Вадиму. На первый взнос.

Я сидела на их новой кухне, такой крошечной, что стол едва помещался, и слушала. Мама говорила о том, какой Вадим молодец, что наконец-то взялся за ум. Папа добавлял, что это правильное решение, что недвижимость — это главное.

А потом не выдержала. Может, не стоило спрашивать. Может, надо было проглотить и уйти. Но что-то во мне сломалось в тот момент.

— А мне? — спросила я тихо.

Мама осеклась на полуслове.

— Что — тебе?

— Мне ничего не досталось. Мы с Сашей пять лет копили. Вы тогда только словами помогали. А Вадиму — два миллиона.

Они переглянулись. Папа нахмурился, мама развела руками.

— У вас уже есть ипотека. Вы справились. А Вадиму нужна была помощь.

— Нам тоже нужна была помощь. Пять лет назад.

— Ну вот видишь, справились же! — папа сказал это так, будто доказал какую-то теорему. — И потом, сумма не такая большая, чтобы её делить. Каждому бы досталось по миллиону, это вообще ни то ни сё. А так хоть Вадиму нормально хватило.

— Но это несправедливо.

В машине я не плакала. Хотелось, но не плакала. Саша ждал меня дома, и когда я рассказала ему всё, он просто обнял меня и молчал. Он понял. Он всегда понимал.

Знаете, что самое смешное? Я ведь и сама понимаю. Понимаю их логику. Для них всё очевидно: дочка справляется сама, значит, помогать не надо. Сын не справляется — значит, надо. Это не злой умысел, не сознательная несправедливость. Они правда верят, что любят нас одинаково.

Просто их любовь ко мне выражается в ожиданиях и требованиях. А любовь к Вадиму — в помощи и прощении.

Глупо было спрашивать. Глупо было надеяться на что-то другое. Я знала это всю жизнь, просто не хотела признавать. Теперь признала.

Обижаться на родителей смысла нет. Они старые, они не изменятся, и требовать от них переосмысления бессмысленно. Но кое-что изменилось во мне. Я больше не жду от них ничего. Ни денег, ни признания, ни настоящего понимания.

И звонить я буду реже. Не из мести — просто незачем. Они этого, наверное, даже не заметят. У них есть Вадим, который теперь будет благодарен и внимателен — хотя бы какое-то время.