– Это не мой внук! Нормальные мужики не красятся! — заявил свёкор, увидев новую причёску сына

Артём ворвался на кухню с горящими глазами и телефоном наперевес.

— Мам, пап, смотрите! Эминем в две тысячи втором! Вот такую хочу!

На экране — молодой рэпер с короткими выбеленными волосами. Я посмотрела на мужа. Костя посмотрел на меня. Артёму пятнадцать, переходный возраст в разгаре.

— Ты понимаешь, что это осветление? — уточнила я. — Волосы испортятся.

— Не испортятся, я читал! Если хороший мастер — всё нормально будет. Мам, ну пожалуйста!

Он смотрел на меня так, будто от этого зависела судьба вселенной. Знакомый взгляд — в детстве так выпрашивал конструктор, в десять лет — скейтборд. Теперь — белые волосы.

— А в школе что скажут? — Костя отложил газету.

— Да нормально всё будет! У Мишки из параллели розовые были, никто слова не сказал. А я хочу просто светлые, это вообще почти натуральный цвет!

Мы с мужем переглянулись. Молчаливый супружеский диалог, отработанный за семнадцать лет брака.

«Что думаешь?» — спрашивали мои глаза.

«Пусть лучше так, чем наркотики или драки» — отвечали его.

— Ладно, — сказала я. — Но к хорошему мастеру. И на свои карманные.

Артём завопил так, что кот сбежал под диван.

Через неделю мой сын вернулся из салона другим человеком. Коротко подстриженные волосы отливали холодным платиновым блеском. Он крутился перед зеркалом, не в силах оторваться от собственного отражения.

— Ну как? — спросил он, хотя по лицу было видно — сам в восторге.

— Круто, — честно сказал Костя. — На молодого папу похож.

— Тебе идёт, — добавила я. — Глаза ярче кажутся.

Артём сиял. Такое простое подростковое счастье — изменить внешность и получить одобрение родителей.

В школе, к моему удивлению, отнеслись спокойно. Классная руководительница, увидев Артёма, только хмыкнула:

— Хотя бы не зелёный. Петрова в прошлом году с бирюзовыми пришла — вот это был номер.

Одноклассники оценили. Девчонки поглядывали с интересом, пацаны просили контакт мастера. Артём ходил гордый, будто не волосы осветлил, а олимпиаду выиграл.

Я выдохнула. Пронесло. Никаких скандалов, никаких проблем. Обычный подростковый эксперимент, который все благополучно пережили.

А потом мы поехали к свекрам.

Борис Петрович и Тамара Васильевна жили за городом, в старом доме с огромным участком. Виделись мы раз в месяц — привозили продукты, помогали по хозяйству. Артём обожал деда — тот учил его чинить машину, брал на рыбалку, рассказывал про армию.

Мы вошли во двор, Артём впереди — нёс пакеты с продуктами. Свёкор возился с забором, увидел внука и замер с молотком в руке.

— Это что? — спросил он медленно.

— Привет, дед! — Артём улыбнулся. — Как тебе?

Борис Петрович смотрел на него так, будто увидел привидение. Лицо побагровело.

— Что ты с собой сделал?

— Осветлился. Круто же?

— Круто?! — дед швырнул молоток на землю. — Ты на себя посмотри! Как девка крашеная!

Артём отшатнулся. Улыбка сползла с его лица.

Из дома выбежала Тамара Васильевна — услышала крики.

— Что случи... — она осеклась, увидев внука. Руки взлетели к груди. — Господи, Артёмка, это что такое?

— Бабушка, это просто волосы...

— Это позор! — свекровь перебила. — Ты мальчик! Мужчина! Разве мужчины красятся?!

— Это не краска, это осветление, — пробормотал Артём.

— Какая разница! — Борис Петрович шагнул к нему. — Ты испортил себя! Выглядишь как... как эти, из телевизора, которые непонятно кто!

Костя, молчавший до этого, встал между отцом и сыном.

— Пап, давай спокойно...

— Спокойно?! Вы позволили ему это сделать?! — свёкор перевёл гневный взгляд на сына. — Вы, родители, разрешили мальчику себя изуродовать?!

— Он не изуродован, — я тоже подала голос. — Это просто причёска. Мода такая.

— Мода! — Тамара Васильевна всплеснула руками. — Мода — это когда нормально выглядишь! А это — срам!

Артём стоял бледный, прижимая к груди пакеты с продуктами. В его глазах — растерянность и обида. Он не понимал, что произошло. Почему любимые бабушка с дедушкой вдруг превратились в чужих людей.

— Деда, — он сделал шаг вперёд, — это просто волосы. Они отрастут. Я же тот же самый...

— Не тот! — отрезал Борис Петрович. — Мой внук так не выглядел!

— Пап, ты слышишь себя? — Костя повысил голос. — Это твой внук! Тот же мальчик, который с тобой рыбачил, машину чинил!

— Мальчик?! Мальчики не красятся! Это бабское занятие! — свёкор скрестил руки на груди. — Пока он такой — чтоб ноги его здесь не было!

У меня потемнело в глазах.

— Вы серьёзно? Из-за цвета волос?

— Из-за того, что он себя не уважает! — вставила свекровь. — И нас не уважает! Приехать в таком виде!

— Мы не знали, что у вас аллергия на блондинов, — не выдержала я.

— Не дерзи! — Борис Петрович направил на меня палец. — Это ты его распустила! Костя бы такого не позволил, если бы не ты!

— Так, хватит! — муж встал перед родителями. — Мы уезжаем. Когда успокоитесь и будете готовы разговаривать нормально — звоните.

Мы развернулись и пошли к машине. Артём шёл рядом, молча. Пакеты так и остались стоять на крыльце.

Всю дорогу домой сын смотрел в окно. Не плакал, не говорил — просто смотрел. Это было хуже слёз.

— Артём, — Костя обернулся с водительского кресла, — дед погорячился. Он старой закалки, не понимает...

— Я не хочу об этом говорить, — тихо ответил сын.

Дома он ушёл к себе. Закрылся, включил музыку. Обычная подростковая реакция, но сердце у меня сжималось.

— Позвоню им завтра, — сказал Костя. — Объясню по-хорошему.

— Ты слышал своего отца. Он не считает себя неправым.

— Он остынет. Всегда остывает.

Но Борис Петрович не остыл. Костя звонил — разговор длился три минуты. «Пока этот цирк не отрастёт — мы его знать не хотим». И гудки.

Тамара Васильевна была мягче, но на свою сторону не перешла. «Боренька так переживает. Может, Артёмка перекрасится обратно? Для деда?»

— Мам, — Костя говорил устало, — ты понимаешь, что просишь? Чтобы внук подстроился под ваши капризы?

— Это не капризы! Это принципы! Мужчина должен выглядеть как мужчина!

— В двадцать первом веке мужчины выглядят по-разному.

— Значит, в двадцать первом веке всё не так.

Прошёл месяц. Артём отказывался перекрашиваться — из принципа. «Если они любят только мои волосы, а не меня — зачем такие родственники?»

В этом была своя логика. Болезненная, подростковая, но логика.

Костя метался между родителями и сыном. Я видела, как это его выматывает. Борис Петрович был упрям, как старый танк — только вперёд, только по своим правилам. Отступать не умел.

— Может, поговорить с ними ещё раз? — предлагала я.

— Бесполезно. Пап сказал — пока Артём такой, на порог не пустит.

— Это же абсурд! Это волосы! Они отрастут за полгода!

— Для него это не волосы. Это... я не знаю. Принцип. Честь семьи. Что-то в этом духе.

Честь семьи. Рушится из-за осветлённой чёлки.

Артём, к его чести, держался. Ходил в школу, общался с друзьями, даже шутил. Но я видела — ему больно. Он любил деда. Любил бабушку. И не понимал, как любовь может выключиться из-за такой ерунды.

— Мам, — спросил он однажды вечером, — а если я побреюсь налысо? Тогда ни белых, ни тёмных. Это их устроит?

В его голосе был сарказм, но под ним — надежда. Может, есть выход?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но если хочешь — попробуй.

— Не хочу. Мне нравится, как сейчас.

— Тогда оставайся таким.

Он помолчал.

— А они когда-нибудь поймут?

Я обняла его — длинного, худого, с платиновыми волосами, которые уже начали отрастать.

— Не знаю, малыш. Честно — не знаю.

Вчера Артёму исполнилось шестнадцать. Бабушка с дедушкой не позвонили. Не написали. Мы с Костей старались заполнить этот пробел — торт, подарки, друзья. Но пустота осталась.

Волосы отрастают. Артём подумывает снова осветлиться — уже назло, из упрямства. Или постричь обратно в тёмный — чтобы закончить эту историю.

Он пока не решил. И мы не решили.

Борис Петрович болеет — давление скачет, сердце пошаливает. Тамара Васильевна звонит иногда, но про внука не спрашивает. Делает вид, что его нет.

А он есть. Растёт, меняется, взрослеет. Без них.

Я не знаю, чем это закончится. Помирятся ли они когда-нибудь. Поймёт ли старшее поколение, что мир изменился. Простит ли подросток обиду, которую нанесли ему в самом уязвимом возрасте.