– Это просто шутки, Артёмка так со всеми, — повторяет муж, пока я реву в подушку после каждого семейного ужина

Первый раз это случилось на нашей свадьбе. Артёму было тринадцать, он сидел за детским столом и громко, на весь зал, спросил:

— А Костя на ней женится, потому что она беременная?

Гости замерли. Я — в белом платье, с букетом, счастливая — почувствовала, как горят щёки. Костя засмеялся, потрепал брата по голове.

— Артёмка, ты чего несёшь?

— Ну а чего она толстая такая?

Свекровь Нина Сергеевна захихикала, прикрыв рот салфеткой. Свёкор подмигнул младшему сыну — мол, молодец, острый язык. А я стояла и не знала, куда деться.

— Он же ребёнок, — шепнул мне Костя. — Не обращай внимания.

Я не обратила. Убедила себя — подросток, гормоны, глупость. Перерастёт.

В итоге за три года нашего брака Артём превратился из мелкого пакостника в шестнадцатилетнего хама с чувством полной безнаказанности. Каждый визит к свекрам — испытание. Каждый семейный ужин — пытка.

— О, Марина пришла! — встречал он меня в дверях. — А чего не накрасилась? Или это накрасилась?

— Марин, ты опять поправилась? Костя тебя что, на убой откармливает?

— Слышь, невестка, а ты реально думаешь, что это платье тебе идёт?

Я улыбалась, терпела, молчала. Потому что стоило открыть рот — начиналось.

— Артём, это невежливо, — сказала я однажды.

— А что я такого сказал? Пошутил просто.

— Это не шутка. Это обидно.

— Обидно? — он закатил глаза. — Тебе вообще всё обидно. Ты какая-то нежная слишком.

Нина Сергеевна вмешалась тут же:

— Мариночка, Артёмка у нас такой — острый на язык. Это семейное. Мы все друг над другом подшучиваем.

— Надо мной шутят только когда я прихожу.

— Ну что ты, — она отмахнулась. — Тебе кажется.

Мне не казалось. Я наблюдала. Артём никогда не «шутил» над родителями, над братом, над друзьями. Только надо мной. Я была его личной грушей для битья.

Костя не видел проблемы.

— Малыш, ну он же подросток, — говорил он вечером, когда я плакала в подушку. — Все подростки такие.

— Все подростки хамят чужим женщинам?

— Ты не чужая, ты семья.

— Вот именно! Я семья! И заслуживаю уважения!

— Он уважает. По-своему.

По-своему. Это объяснение я слышала постоянно. Артём любит по-своему, шутит по-своему, общается по-своему. А то, что мне больно — это я слишком чувствительная.

Однажды мы приехали на день рождения свекрови. Я испекла торт — три часа возилась, украшала. Была горда результатом.

— О, торт от Марины! — Артём заглянул в коробку. — Интересно, она его сама ела или нам что-то оставила?

Гости захихикали. Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Артём, прекрати, — сказала я тихо.

— Чего прекратить? Я комплимент сделал! Торт наверняка вкусный, раз ты его любишь.

— Это не комплимент.

— Ой, всё. Обиделась. — Он повернулся к родителям. — Мам, пап, Марина опять обиделась.

— Мариночка, ну что ты, — Нина Сергеевна похлопала меня по руке. — Артёмка пошутил. Он же не со зла.

— Он назвал меня толстой. При всех.

— Он не называл! Он про торт сказал!

— Он намекнул, что я много ем.

— Это шутка!

Я посмотрела на Костю. Он стоял рядом, смотрел в пол. Молчал.

— Костя, — я взяла его за руку, — скажи что-нибудь.

— Малыш, может, не здесь?

— А где? Когда? Сколько ещё терпеть?

Артём закатил глаза.

— Драма-кружок, занавес.

Я развернулась и вышла из квартиры. Спустилась на улицу, села на лавочку у подъезда. Плакала минут двадцать, пока не пришёл Костя.

— Ты чего ушла? Мама расстроилась.

— А я? Я не расстроилась?

— Расстроилась. Но это же Артём...

— Костя! — я сорвалась на крик. — Твой брат унижает меня три года! Каждую встречу! Про мой вес, про мою внешность, про мой интеллект! А вы все смеётесь!

— Мы не смеёмся над тобой...

— Вы смеётесь вместе с ним! Это одно и то же!

Он сел рядом. Молчал, смотрел на асфальт.

— Я поговорю с ним.

— Ты говорил. Сто раз.

— Поговорю серьёзно.

— Что ты скажешь? «Артёмка, не обижай Марину»? Он посмеётся и продолжит.

— Тогда что делать?

— Защитить меня. При всех. Сказать, что это неприемлемо. Что если он не прекратит — мы перестанем приезжать.

Костя поднял голову.

— Перестанем приезжать? К моим родителям?

— Да. Если они позволяют своему сыну издеваться над твоей женой.

— Это крайности...

— Крайности — это терпеть три года и плакать после каждой встречи. Я больше не могу, Костя. Не хочу.

Он молчал долго. Я видела, как он борется — между семьёй, в которой вырос, и семьёй, которую создал.

— Ладно, — сказал наконец. — Поднимемся. Поговорим со всеми.

Мы вернулись в квартиру. Гости ещё сидели за столом, торт был нарезан. Артём жевал кусок, не поднимая глаз.

— Нам нужно поговорить, — сказал Костя.

Нина Сергеевна вскинулась:

— Костенька, что случилось?

— Артём обижает Марину. Постоянно. Это не шутки — это унижение. И я прошу, чтобы это прекратилось.

Тишина. Артём отложил вилку.

— Я просто шучу.

— Твои шутки доводят мою жену до слёз. Это — не смешно.

— Она слишком чувствительная.

— Она — моя жена. И я не позволю с ней так обращаться.

Свёкор кашлянул:

— Костя, может, не при гостях?

— Нет, папа. При всех. Потому что при всех он её унижает — при всех я и защищаю.

Артём покраснел. Впервые за три года я видела его смущённым.

— Я не хотел обидеть...

— Но обидел. Много раз. И если это продолжится — мы перестанем приезжать.

— Костя! — Нина Сергеевна всплеснула руками. — Это твоя семья!

— Марина тоже моя семья. И я выбираю её.

Мы уехали через полчаса. В машине молчали — я от шока, Костя от напряжения. Только дома он обнял меня и сказал:

— Прости, что так долго молчал.

— Почему молчал?

— Не знаю. Привык, наверное. Артём всегда был таким — острым, колючим. Думал, это нормально.

— Это ненормально.

— Теперь понимаю.

Прошёл месяц. Артём не звонил, не писал. Нина Сергеевна звонила Косте, жаловалась — мол, разрушаешь семью, обидел брата. Костя отвечал одинаково: пусть извинится перед Мариной.

Извинения пришли в виде сообщения. Короткого, сухого: «Прости, если обидел. Не хотел».

Я не ответила. Не потому что злая — потому что не верила. Слова ничего не значат, если за ними не стоит понимание.

В следующий раз мы приехали к свекрам через два месяца — на Новый год. Артём вёл себя тихо, почти не разговаривал. Смотрел в телефон, отвечал односложно. Ни одной шутки, ни одного комментария.

— Видишь, — шепнул Костя, — он может нормально.

— Посмотрим, надолго ли.

За столом Нина Сергеевна пыталась разрядить обстановку — болтала о погоде, о работе, о соседях. Артём молчал. Я молчала. Костя поддерживал разговор.

Под конец вечера Артём подошёл ко мне. Мялся, смотрел в пол.

— Марин... Я правда не хотел обидеть. Думал, это смешно.

— Тебе было смешно. Мне — больно.

— Я не понимал.

— Теперь понимаешь?

Он кивнул. Молча ушёл в свою комнату.

Я смотрела ему вслед и думала: может, это начало? Может, он действительно не понимал — что слова ранят, что шутки бывают жестокими, что взрослеть — это не только бриться и качать мышцы, но и отвечать за то, что говоришь?

Или через месяц всё вернётся на круги своя. Артём снова начнёт подкалывать, родители — смеяться, Костя — молчать.