- Он был врачом! Его уважали! А теперь что? Стыдно людям сказать, кем зять работает, - возмущена мама

Я помню тот вечер, когда всё стало по-настоящему страшно. Артём пришёл с дежурства в три часа ночи. Я не спала — ждала. Он сел на край кровати, не снимая куртки, и просто смотрел в стену. Минуту, две, пять. Я подошла, обняла его со спины, и почувствовала, как он дрожит.

«Вик, я больше не могу», — сказал он тогда.

Это было не нытьё, не усталость после тяжёлой смены. Это было что-то другое. Что-то окончательное.

Мы познакомились одиннадцать лет назад, когда Артём только начинал работать в городской больнице. Терапевтическое отделение, ставка молодого специалиста, горящие глаза. Он рассказывал мне о пациентах, о сложных случаях, о том, как здорово, когда человек выздоравливает и уходит домой. Я влюбилась в него именно такого — увлечённого, живого, верящего в своё дело.

Первые годы были трудными, но счастливыми. Да, денег не хватало. Да, дежурства по двое суток подряд. Да, я засыпала одна чаще, чем вместе с ним. Но я видела, что ему это нужно, что он на своём месте.

А потом что-то начало ломаться. Не сразу, не вдруг — медленно, по капле.

Сначала изменился его взгляд. Раньше, когда он приходил домой, в глазах была усталость, но живая. А потом усталость стала какой-то пустой. Он перестал рассказывать о работе. На мои вопросы отвечал односложно: «Нормально», «Как обычно», «Ничего интересного».

Потом начались головные боли. Бессонница. Он мог проснуться в четыре утра и просто лежать, глядя в потолок. Я делала вид, что сплю, но слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто.

Я пыталась разговаривать с ним об этом. Он отмахивался: «Это просто период такой, пройдёт». Но не проходило. Становилось только хуже.

Однажды он пришёл домой с разбитыми костяшками на правой руке. Я испугалась, начала расспрашивать. Он долго молчал, а потом признался, что ударил стену в ординаторской. Пациент умер. Не его вина — запущенный случай, поздняя госпитализация. Но родственники устроили скандал, написали жалобу. Заведующий вместо поддержки начал отчитывать при всех.

— Понимаешь, Вик, — сказал он тогда, — я десять лет отдал этому. Десять лет ночных смен, десять лет чужих трагедий. И в итоге я виноват во всём. Для пациентов я враг, который не хочет лечить бесплатно и качественно. Для начальства — расходный материал. Для системы — никто.

Я не знала, что ответить. Просто обняла его и держала, пока он не уснул.

После того вечера прошло ещё полгода. Артём продолжал работать, но я видела, как он угасает. Похудел, осунулся. Начал срываться по мелочам — чего раньше никогда не было. Мы почти перестали разговаривать о чём-то, кроме бытовых вопросов.

Я боялась. По-настоящему боялась потерять его — не как мужа, а как человека. Он словно растворялся, исчезал по частям.

А потом случился тот разговор ночью. И через неделю Артём сказал, что хочет попробовать кое-что другое. Он давно думал об этом, изучал варианты. Косметология.

Я, честно говоря, удивилась. Для меня это слово ассоциировалось с салонами красоты, с чем-то несерьёзным. Но Артём объяснил. Это тоже медицина. Нужно медицинское образование. Есть процедуры, которые требуют глубоких знаний анатомии, физиологии. И главное — это работа с людьми, которые приходят не потому, что им плохо, а потому, что хотят стать лучше. Другая энергия. Другие отношения.

Он прошёл обучение за свой счёт, освоил техники массажа лица, работу с аппаратами, инъекционные методики. Нашёл место в хорошей клинике. Первое время я наблюдала за ним с осторожностью — вдруг это просто бегство, вдруг не получится?

Но получилось.

Артём снова начал улыбаться. Он приходил домой и рассказывал о клиентах — не жаловался, а именно рассказывал. Весёлые истории, интересные случаи. К нему стали записываться заранее, появились постоянные клиенты. Его ценили, благодарили, рекомендовали знакомым.

Деньги тоже изменились. Не сказочные богатства, но достаточно, чтобы не считать каждую копейку до зарплаты. Мы наконец сделали ремонт, о котором мечтали три года. Съездили в отпуск — впервые за пять лет.

Я смотрела на мужа и не узнавала его. Вернее, узнавала — того самого, в которого влюбилась. Живого, увлечённого, настоящего.

И вот тогда началось.

Мои родители узнали о переменах не сразу. Мы не афишировали — просто не было повода. Но однажды мама позвонила, начала расспрашивать, как дела у Артёма на работе. Я, не подумав, сказала правду.

Пауза в трубке была долгой.

— Подожди, — сказала мама каким-то странным голосом. — Он что, бросил больницу? Совсем? И теперь... косметолог?

Я попыталась объяснить. Что это тоже медицина, что там тоже нужно образование, что ему там хорошо. Мама слушала молча, а потом сказала:

— Вика, мы с отцом так не договаривались. Мы тебя за врача отдавали, а не за... это.

Первый визит к родителям после этого разговора стал кошмаром. Отец весь вечер молчал, демонстративно игнорируя Артёма. Мама «случайно» обмолвилась о сыне соседки — хирурге, который «делает настоящее дело». Атмосфера была такой, что дышать было трудно.

На обратном пути Артём молчал. Я видела, как он сжимает руль.

— Я понимаю, — сказал он наконец. — Это твои родители. Я не буду ставить тебя перед выбором. Но я туда больше не поеду.

Мы приехали ещё раз. Один. Я надеялась, что родители привыкнут, смирятся. Но стало только хуже.

— Вика, ты должна поговорить с ним, — заявила мама, когда мы остались на кухне вдвоём. — Это же несерьёзно. Он мужчина, он должен заниматься настоящим делом. А не обслуживать каких-то размалёванных дамочек.

— Мама, он счастлив. Впервые за много лет.

— Счастлив? — Мама посмотрела на меня как на сумасшедшую. — Вика, о чём ты говоришь? Какое счастье? Он был врачом! Его уважали! А теперь что? Стыдно людям сказать, кем зять работает.

— Людям? Каким людям, мама? Соседям?

— А хоть бы и соседям! Мы тебя растили, образование дали, замуж за нормального человека отдали. А он вон что устроил.

Я хотела возразить, но поняла, что бесполезно. Для мамы существовала какая-то картинка правильной жизни, и всё, что в неё не вписывалось, было неправильным. Неважно, счастливы мы или нет. Важно, как это выглядит.

Артём действительно перестал ездить к родителям. Я ещё какое-то время пыталась поддерживать контакт — звонила, изредка заезжала одна. Но каждый разговор, каждый визит сводился к одному и тому же.

«Вика, когда уже Артём одумается?»

«Вика, ты же умная девочка, поговори с ним».

«Вика, это временное помешательство, он должен вернуться в нормальную больницу».

Последний раз я была у родителей в марте. Сидели за столом, пили чай. Мама завела свою любимую пластинку — про настоящих врачей и про то, какой Артём был хороший раньше.

— Мама, — сказала я, отставляя чашку. — Ты знаешь, что два года назад я всерьёз думала, что он просто не выдержит этого всего? Что я просыпалась ночью и проверяла, дышит ли он? Что он был настолько на дне, что я не знала, как его вытащить?

Мама замолчала. Отец поднял глаза от телевизора.

— Он выбрался. Сам. Нашёл способ остаться в профессии и не сломаться. И теперь он живой. По-настоящему живой. А вы хотите, чтобы он вернулся туда, где его убивало?

— Вика, ты преувеличиваешь.

— Нет, мама. Вы просто не хотите слышать.

Я встала из-за стола, надела куртку и ушла. С тех пор прошло четыре месяца. Мы не созваниваемся. Они не звонят, я тоже. Иногда мне грустно. Иногда я скучаю — по той маме, которая была в моём детстве, по тем отношениям, которые могли бы быть.

Но когда я смотрю на Артёма — на то, как он смеётся, как увлечённо рассказывает о новой процедуре, которую освоил, как обнимает меня по утрам — я знаю, что сделала правильный выбор.

Муж важнее. Наша жизнь важнее. И если родители не могут этого принять — что ж, это их выбор. А я свой уже сделала.