Хочу развестись с мужем, потому что его семья меня за человека не считает

Мы сидели за праздничным столом — день рождения свекрови, шестьдесят лет. Я приготовила салат, торт испекла сама, подарок выбирала неделю. Старалась, как и все предыдущие пять лет брака.

Раиса Николаевна развернула коробку, достала кашемировый палантин — нежно-серый, под цвет её глаз.

— Славик, — она повернулась к мужу, — передай этой, что я такое не ношу.

Этой. В третьем лице. Будто меня нет в комнате.

— Мам, Юля сама здесь, — Слава поморщился. — Можешь сказать ей напрямую.

— Я с ней разговаривать не собираюсь, — свекровь аккуратно положила палантин обратно в коробку. — Пусть заберёт и обменяет на что-то приличное.

Я сидела с пылающими щеками. Рядом молчал свёкор Геннадий Петрович — он вообще не произнёс ни слова с момента нашего прихода. Даже не поздоровался. Смотрел в тарелку, ел, пил, но для него я была пустым местом.

Мы уехали через час. В машине Слава молчал, вцепившись в руль.

— Ты заметил, что твоя мать разговаривает со мной через тебя? — спросила я.

— Заметил.

— И что отец не сказал мне ни слова за весь вечер?

— Заметил, Юля.

— И что ты собираешься с этим делать?

Он повернулся ко мне — усталый, измотанный.

— А что я могу? Они такие. Всегда были.

Всегда были. Только раньше я этого не знала.

Когда мы познакомились, Слава жил отдельно. Снимал квартиру, работал программистом, казался самостоятельным и взрослым. О родителях говорил мало — «сложные люди», «не самые простые отношения». Я не расспрашивала, думала — у всех свои скелеты в шкафу.

На свадьбу они не пришли. Раиса Николаевна сказалась больной, Геннадий Петрович — занятым. Слава расстроился, но настаивать не стал. Я восприняла это как странность — не более.

Первая встреча состоялась через месяц после свадьбы. Мы приехали к ним — я с тортом, Слава с бутылкой хорошего вина.

Дверь открыла свекровь. Оглядела меня с головы до ног, поджала губы.

— Заходите.

Без «здравствуй», без «рада познакомиться». Просто — заходите.

За столом Раиса Николаевна обращалась только к сыну. Спрашивала о работе, о здоровье, о планах. Я сидела рядом, но её взгляд проходил сквозь меня, как через стекло.

— Мам, — Слава попытался включить меня в разговор, — Юля тоже программист. Работает в той же компании.

— Угу, — свекровь даже не повернула головы.

Геннадий Петрович весь вечер просидел перед телевизором. На мои попытки заговорить — о погоде, о футболе, о чём угодно — отвечал односложно, не отрывая глаз от экрана.

— Странные у тебя родители, — сказала я Славе по дороге домой.

— Они... не привыкли к чужим.

— Я не чужая. Я твоя жена.

Он промолчал.

Следующие месяцы я пыталась наладить контакт. Звонила свекрови, предлагала помощь — отвезти куда-то, купить продуктов. Она отвечала сухо, отказывалась. На праздники я готовила подарки, выбирала тщательно — и каждый раз получала в ответ равнодушие или критику.

— Передай этой, что духи я такие не использую.

— Скажи ей, что у меня аллергия на цветы.

— Пусть в следующий раз деньгами даёт, раз не знает моего вкуса.

Этой. Ей. Пусть. Никогда по имени.

Однажды я не выдержала.

— Раиса Николаевна, почему вы так со мной разговариваете?

Она подняла на меня глаза — холодные, колючие.

— Как — так?

— В третьем лице. Будто меня нет.

— А ты есть? — её губы скривились в усмешке. — Для меня — нет. Ты увела моего сына, настроила против семьи. Думаешь, я буду тебя любить?

— Я никого не настраивала! Слава сам решает, как общаться с родителями!

— Раньше он приезжал каждые выходные. Теперь — раз в месяц. И это не твоя заслуга?

— Это его выбор!

— Это твоё влияние, — она отвернулась. — Разговор окончен.

Я стояла посреди её кухни, чувствуя себя маленькой и беспомощной. Как можно бороться с тем, кто отказывается тебя видеть?

Слава, когда я рассказала о разговоре, пожал плечами.

— Мама всегда была такой. Ревнивой.

— Ревнивой — это одно. А игнорировать невестку пять лет — другое.

— Что ты хочешь от меня?

— Чтобы ты поговорил с ней! Объяснил, что так нельзя!

— Я разговаривал. Тысячу раз. Бесполезно.

— Значит, я должна терпеть?

— Значит, нужно принять их такими, какие они есть.

Принять. Легко сказать.

С Геннадием Петровичем было ещё сложнее. Он не оскорблял, не критиковал — просто не замечал. За пять лет брака он не произнёс в мой адрес ни одного предложения. Здоровался кивком, прощался кивком. На мои вопросы отвечал через сына: «Славик, скажи ей, что я нормально».

— Твой отец меня ненавидит? — спросила я однажды.

— Нет. Он такой со всеми. Замкнутый.

— Со всеми — или только со мной?

Слава замялся. И я поняла — только со мной.

В Новый год мы приехали к свекрам — традиция, от которой Слава не мог отказаться. Стол был накрыт, ёлка украшена. Раиса Николаевна суетилась на кухне, Геннадий Петрович смотрел телевизор.

— С наступающим, — я протянула свекрови пакет с подарками.

Она взяла, не глядя на меня, положила в угол.

— Славик, помоги матери с салатом.

Муж ушёл на кухню. Я осталась в гостиной — наедине со свёкром. Попыталась заговорить:

— Геннадий Петрович, как ваше здоровье? Слава говорил, спина беспокоила.

Молчание. Он даже не повернул головы.

— Может, чаю принести?

Ни звука. Будто я — тень, призрак, пустота.

Из кухни донёсся голос Раисы Николаевны — она разговаривала со Славой, но достаточно громко, чтобы я слышала:

— Сынок, зачем ты её привёз? Сидела бы дома, нам и вдвоём хорошо.

— Мам, она моя жена.

— Жена! — презрительный смешок. — Нормальные жёны мужей к родителям не ревнуют. А эта — настроила тебя против нас, оторвала от семьи.

— Никто меня не отрывал...

— Ты раньше каждую неделю приезжал! Звонил каждый день! А теперь? Раз в месяц, и то — с ней.

Я встала и вышла в коридор. Надела пальто, взяла сумку.

— Юля? — Слава выглянул из кухни. — Ты куда?

— Домой.

— Подожди, сейчас Новый год...

— Встречай с родителями, — я старалась говорить спокойно. — Им так больше нравится.

— Юля!

Но я уже закрывала дверь.

Домой добралась на такси. Сидела одна в пустой квартире, смотрела, как в телевизоре бьют куранты. В полночь — ни звонка, ни сообщения. Слава вернулся в три часа ночи.

— Ты бросила меня там, — он был злой.

— Я не бросила. Я ушла оттуда, где меня не хотят видеть.

— Это мои родители!

— И они меня ненавидят! Пять лет, Слава! Пять лет я терплю, пытаюсь наладить отношения. А твоя мать называет меня «этой» и обсуждает за моей спиной!

— Она такая...

— Хватит! — я сорвалась на крик. — Хватит оправдывать! Она не «такая» — она выбирает так себя вести! И ты это позволяешь!

— А что я должен делать?!

— Защитить меня! Один раз! Сказать матери, что так нельзя! Что я — твоя семья!

— Они тоже моя семья!

— Тогда выбирай.

Слова вылетели раньше, чем я успела подумать. Но забирать их обратно не хотелось.

— Ты ставишь меня перед выбором? — он смотрел на меня с ужасом.

— Нет. Я констатирую факт. Если за пять лет ты не смог объяснить родителям, что твоя жена заслуживает уважения — значит, никогда не сможешь.

— Юля...

— Я хочу развода.

Тишина. Он стоял посреди комнаты — растерянный, разбитый.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Я больше не могу так жить. Чувствовать себя невидимкой. Терпеть унижения. Смотреть, как ты молча соглашаешься с тем, что твоя мать называет меня «этой».

— Я не соглашался...

— Ты не возражал. Это одно и то же.

Слава сел на диван, обхватил голову руками.

— Я не знаю, как с ними бороться. Они всегда были такими. Мама — властная, отец — отстранённый. Я вырос в этом, привык.

— А я — не привыкла. И не собираюсь привыкать.

— Что мне делать?

— Решить, какая жизнь тебе нужна. С родителями, которые не принимают никого, кроме себя. Или со мной.

Он молчал долго. Потом поднял на меня глаза — красные, мокрые.

— Я не хочу тебя терять.

— Тогда что-то должно измениться.

Следующий месяц был самым тяжёлым в нашем браке. Слава ходил к психологу — впервые в жизни. Разбирался с отношениями в родительской семье, учился ставить границы. Звонил матери, объяснял — спокойно, но твёрдо.

— Мам, Юля — моя жена. Либо вы её уважаете, либо мы не приезжаем.

Раиса Николаевна кричала, плакала, угрожала. Обвиняла меня во всех смертных грехах. Говорила, что я разрушила семью, отобрала сына.

Слава держался.

— Мам, я сам принял это решение. Юля ни при чём.

Геннадий Петрович — впервые за пять лет — позвонил сыну.

— Мать плачет, — сказал он. — Приезжай.

— Приеду, когда она будет готова общаться с моей женой нормально.

Отбой.

Прошло три месяца. Раиса Николаевна позвонила сама — голос был тихий, непривычный.

— Славик... скажи Юле... пусть приедет. Поговорим.

Я приехала одна. Свекровь открыла дверь, посмотрела на меня — не сквозь, а в глаза.

— Проходи, — помолчала. — Юля.

Впервые за пять лет — по имени.

Мы проговорили три часа. Она не извинялась — не тот характер. Но объяснила: боялась потерять сына, ревновала, видела во мне угрозу. Неправильно — понимает теперь.

— Попробуем заново? — спросила она.

— Попробуем.

Чудес не случилось. Раиса Николаевна не стала ласковой свекровью. Геннадий Петрович так и остался молчуном. Но меня перестали игнорировать.