- Два года я с твоим ребёнком сидела.А ты мне теперь вот так — спасибо, свободна?! - орала мама

Я стою у окна и смотрю, как во дворе частного садика моя дочь Алина лепит снеговика вместе с другими детьми. Воспитательница что-то показывает ей, Алинка смеётся, её щёки розовые от мороза. Здоровые щёки здорового ребёнка.

Три месяца назад я бы не поверила, что такое возможно.

Развод с Андреем был не катастрофой, а облегчением. Два года назад, когда мы наконец подписали бумаги, я впервые за долгое время вздохнула свободно. Квартиру разменяли, мне досталась сумма, которой едва хватило на первоначальный взнос. Двушка в новостройке, ипотека на двадцать лет, перспективы так себе, пахать и пахать.

Я быстро поняла, что одной зарплаты мне не хватит. Ипотека, коммуналка, продукты — особенно продукты, потому что Алина не может есть как все дети. Никакого глютена, никакой молочки, никаких консервантов. Список разрешённых продуктов умещается на одной странице. Специальные смеси, безглютеновая мука, особый хлеб — всё стоит втрое дороже обычного.

Я нашла подработку. Потом вторую. Удалённая постоянная работа в трёх мелких фирмах, ночами — написание курсовых. Спала по четыре-пять часов, но справлялась. Главное было решить вопрос с Алиной.

В муниципальный садик я даже не пыталась обращаться. Там тридцать детей на одну воспитательницу, общий стол, общий компот с сахаром. Один кусок обычного печенья — и Алинка покрывается сыпью, задыхается, мы едем в больницу. Ей сейчас-то четыре года, а тогда было ещё меньше, она не понимает, почему другим детям можно, а ей нельзя.

Мама вышла на пенсию как раз вовремя — по льготе. Она работала медсестрой в поликлинике, стаж позволял. Могла бы ещё поработать, там её ценили, уговаривали остаться. Но она сказала: «Устала. Хватит».

Хоть и сама ушла на пенсию, но это не мешало ей постоянно жаловаться, какое всё вокруг дорогое и как не хватает денег. Как будто она раньше этого не знала.

Я предложила ей сделку. Она сидит с Алиной, я помогаю ей деньгами. Пятнадцать тысяч в месяц — немало для моего бюджета, но няня обошлась бы в сорок, да ещё неизвестно какая. Мама согласилась. Я обрадовалась — родной человек, Алину любит, за диетой проследит. Это казалось идеальным решением.

Зря я так радовалась, и поняла я это очень быстро.

Я вернулась с работы усталая, едва живая. Алина бросилась ко мне, повисла на шее. Мама сидела на кухне, демонстративно пила чай.

— Даже не разуешься? — спросила она вместо «привет». — Господи, вот я в твои годы…

Я стиснула зубы. Разулась. Пошла мыть руки. Услышала, как мама говорит Алине:

— Видишь, какая мама у тебя? Ни здрасьте, ни спасибо.

Я сказала себе: это мелочь. Мама устаёт. Она целый день с ребёнком, ей тяжело. Я проглотила это, как глотала многое.

Но мелочи копились. Мама всё чаще говорила при Алине о том, какой бардак у меня в квартире. Какая я неблагодарная. Как она в мои годы успевала и работать, и готовить, и убирать, и шить, и вязать.

— Мам, — попросила я однажды, — можно такие вещи обсуждать без Алины? Она всё слышит.

— А что такого я сказала? Правду. Пусть знает.

— Какую правду? Что я плохая мать?

Мама посмотрела на меня снисходительно.

— Ты слишком мнительная, Настя. Всегда такой была.

Но проблемы были не только в этих вечных колкостях в мой адрес. Я попросила не разрешать Алине то, что я запрещаю. Никаких мультиков перед сном — договорились. Но каждый раз, когда я возвращалась, Алина сидела перед телевизором.

— Бабушка разрешила!

А мама пожимала плечами:

— Я устала перед ней весь день прыгать, надо же было чем-то её занять. Ты слишком строгая.

Один раз я обнаружила на столе обёртку от «Алёнки». Обычный молочный шоколад. У меня потемнело в глазах.

— Мама, ты с ума сошла?

— Она же просила! Ей что, всю жизнь без конфет сидеть? Я дала маленький кусочек, ничего страшного.

В ту ночь Алина плохо спала, чесалась, плакала, потому что поднялась температура. Сыпь прошла только через три дня.

Я терпела почти два года. Уговаривала себя: это временно. Когда Алина подрастёт, сама будет понимать. Мама помогает как может. Надо быть благодарной.

Но с каждым месяцем становилось хуже.

Алина начала повторять мамины слова.

— Мама, почему у нас грязно?

— Мама, почему ты никогда не готовишь вкусное?

— Бабушка говорит, ты неправильно меня воспитываешь.

Однажды вечером, когда я укладывала её спать, Алина спросила:

— Мам, а почему ты такая плохая хозяйка?

Я замерла с книжкой в руках.

— Кто тебе это сказал?

— Бабушка. Она говорит, у тебя руки не из того места растут.

Алина произнесла это спокойно, без злости — просто повторила услышанное. Ей четыре года. Она не понимает, что это значит. Для неё это просто слова, которые говорит любимая бабушка.

После этих слов я перестала прятать голову в песок и задумалась уже конкретно так.

Я не хочу, чтобы Алина росла, думая, что мама — никчёмная женщина, которая ничего не умеет. Я не хочу каждый вечер оправдываться за пыль на полке. Я не хочу бояться, что мама опять даст ребёнку запрещённую еду, потому что «ну она же просила».

На следующий день я начала искать платный садик.

Подходящий вариант нашла через неделю. Маленький частный сад, двенадцать детей, две воспитательницы. Заведующая выслушала про аллергии, записала список продуктов.

— Мы работаем с такими детьми, — сказала она. — У нас есть опыт. Не волнуйтесь.

Стоимость — двадцать восемь тысяч в месяц. Я сидела над своими расчётами всю ночь, считала, пересчитывала. Если отказаться от помощи маме, забрать эти пятнадцать тысяч... Плюс экономить на себе ещё жёстче... Должно получиться.

Маме я сказала в субботу. Позвонила, попросила о встрече. Мы сидели на её кухне — той самой, где прошло моё детство.

— Я нашла садик для Алины. Платный. С понедельника она будет ходить туда.

Мама поставила чашку.

— И зачем это? Что я, плохо справляюсь?

— Дело не в этом. Я хочу, чтобы Алина была среди детей. Социализация, занятия...

— Ты деньги считать разучилась? Откуда у тебя на платный садик?

Я глубоко вздохнула.

— Мам, я больше не смогу переводить тебе деньги. Весь этот бюджет пойдёт на сад.

Тишина. Мама смотрела на меня, и в её глазах медленно разгоралось то, что я видела много раз в детстве. Обида, перетекающая в ярость.

— Значит, вот как. Два года я с твоим ребёнком сидела. Всё бросила. Здоровье угробила. А ты мне теперь вот так — спасибо, свободна?!

— Я благодарна тебе, мам. Правда. Но так больше продолжаться не может.

— Почему? — Она повысила голос. — Чем тебя не устроило? Я что, плохо с ней обращалась?

Я хотела промолчать. Правда хотела. Но что-то во мне сломалось — или наоборот, наконец выпрямилось.

— Да. Меня не устроило то, что ты говоришь обо мне при ребёнке. Не устроило, что Алина повторяет за тобой, какая я плохая мать. Я просила тебя сто раз — не говори такое при ней. Ты игнорировала.

— Я говорила правду!

— Это твоя правда, мам. Не Алинина. Но даже эту правду ты могла бы держать при себе. Я вот многое держу при себе. Или ты думаешь, что мне нечего сказать? Поверь, есть. 

Скандал продолжался час. Мама кричала, что я неблагодарная, что она для меня всем пожертвовала, что я плюю ей в душу. Что ребёнку нужна бабушка, а не чужие воспитательницы. Что я её к нищете приговариваю. Что Алина будет болеть в этом садике, и тогда я пойму.

Я в кои-то веки не молчала. Мама своей непробиваемой уверенностью в своей правоте меня довела. Мы многое друг другу наговорили, но я-то мамины обвинения и раньше слышала, а вот ей многое сошло за откровение. Ушла я только где-то через час.

Прошло три месяца.

Алина ходит в садик с удовольствием. Ни одной аллергической реакции. Она рассказывает про подружку Соню, про воспитательницу Марину Петровну, которая учит их рисовать. Дома она больше не говорит мне, какая я плохая хозяйка. Вместо этого показывает поделки и спрашивает: «Мама, тебе нравится?»

Да, мне нравится.

Денег меньше. Экономлю на всём. Но я высыпаюсь хотя бы немного, потому что нет этого ежедневного напряжения, ожидания маминых слов.

С мамой мы не общаемся. Она не звонит — гордость не позволяет. Я тоже не звоню — не знаю, что сказать. Да и желания подобного нет. Мы всё друг другу сказали тогда у неё на кухне. Сейчас я сосредоточена на дочери, а у дочери всё хорошо.