Мама требует простить изменщика-мужа, потому что не хочет, чтобы я вернулась домой

Переписку я нашла случайно. Муж оставил телефон на зарядке, пришло сообщение — экран загорелся, и я увидела: «Скучаю по вчерашнему вечеру, мой хороший».

Сердце не ёкнуло — рухнуло. Я стояла посреди кухни с чашкой кофе и смотрела на чужие слова, адресованные моему мужу.

Телефон не был заблокирован. Саша всегда оставлял его открытым — нечего скрывать, говорил он. Оказалось, есть что.

Её звали Яна. Коллега из соседнего отдела, двадцать восемь лет, незамужем. Переписка тянулась три месяца — с первых невинных смайликов до фотографий, от которых меня затошнило.

Саша вернулся через час. Увидел моё лицо, всё понял без слов.

— Это не то, что ты думаешь, — начал он заученную фразу.

— Это ровно то, что я думаю. Собирай вещи.

Он не собрал. Упал на колени, хватал за руки, клялся, что Яна — ошибка, затмение, больше никогда. Я смотрела сверху вниз на человека, с которым прожила семь лет, и не узнавала его.

— Уходи, — повторила я спокойно. — Сегодня.

Саша ушёл к другу. Я осталась в пустой квартире — его квартире, если быть точной. Двушка в спальном районе, ипотека на его имя. Моего здесь только одежда и воспоминания.

Первой позвонила маме. Нужно было выговориться, услышать поддержку. Ждала слов утешения — получила холодный душ.

— Может, не торопись с решениями? — мама говорила осторожно, будто подбирая слова. — Мужики все такие, от этого не умирают.

Я опешила.

— Мам, он мне изменял. Три месяца. С какой-то девицей с работы.

— И что? Вон тётя Люба сорок лет терпела, и ничего.

— Тётя Люба спилась и умерла в шестьдесят от цирроза.

— Не утрируй. Я просто говорю — подумай хорошенько, прежде чем рушить семью.

Разговор закончился ничем. Я списала на шок — мама не сразу поняла серьёзность, переварит и поддержит.

Не переварила. Не поддержала.

Следующие дни она звонила каждое утро и каждый вечер. Не чтобы утешить — чтобы убедить простить.

— Саша хороший мужик. Работящий, непьющий. Ну оступился — с кем не бывает?

— Со мной не бывает. Я ему не изменяла.

— Ты женщина, с тебя другой спрос. А мужикам это свойственно, природа такая.

Природа. Мама объясняла измену мужа биологией, как будто это оправдание. Как будто три месяца лжи — это сезонная линька, а не предательство.

— Мам, я подаю на развод. Решение принято.

Пауза в трубке. Потом голос — уже другой, жёсткий:

— И где ты будешь жить?

Вот оно. Настоящий вопрос, который крутился в её голове с самого начала.

— Не знаю. Сниму что-нибудь.

— На какие деньги? Ты же копейки получаешь.

— Найду вторую работу. Справлюсь.

— А пока ищешь — куда? К нам?

Слово «нам» прозвучало как ругательство. Родительская квартира — та самая двушка, где я выросла, где до сих пор моя комната с книжными полками и старым письменным столом.

— Если нужно — да. Временно.

— Нет.

Я не сразу поняла, что услышала.

— Что — нет?

— То и нет. Мы с отцом уже старые, нам покой нужен. Не для того тебя замуж выдавали, чтобы ты обратно прибежала.

Выдавали. Как посылку, как товар. Семь лет назад родители были счастливы сплавить дочь — одной проблемой меньше. А теперь возвращение товара не предусмотрено.

— Мам, ты серьёзно?

— Абсолютно. У нас своя жизнь, у тебя — своя. Разбирайся сама. Или прости мужа и живи нормально.

Нормально. Жить с человеком, который врал мне в лицо три месяца. Это нормально в мамином понимании.

Положила трубку и долго сидела неподвижно. За окном темнело, в квартире было тихо. Сашины вещи всё ещё здесь — рубашки в шкафу, бритва в ванной, его запах на подушке. Я спала на диване, не могла лечь в общую кровать.

Саша звонил каждый день. Слал цветы, писал длинные сообщения. Просил о встрече, обещал терапию для пар, клялся измениться. Я не отвечала.

Мама действовала через папу. Он позвонил через неделю, неловко прокашлялся:

— Дочка, мать переживает. Может, правда помиришься?

— Пап, он мне изменил.

— Ну... бывает. Главное, что жильё есть. А любовь — дело наживное.

Любовь — наживное. Жильё — главное. Вот приоритеты моих родителей.

— Пап, а если бы мама тебе изменила? Ты бы простил?

Молчание. Потом:

— Это другое.

— Почему другое?

— Потому что я мужчина.

Разговор закончился. Я поняла — родители не изменятся. Им проще иметь несчастную замужнюю дочь, чем счастливую разведённую у себя на шее.

Подруга Наташка предложила пожить у неё. Маленькая комната в коммуналке, раскладной диван — но своё. Без упрёков, без условий, без требований простить.

— Сколько нужно — живи, — сказала она. — Работу найдёшь получше, снимешь что-нибудь. Не пропадёшь.

Я плакала у неё на плече — впервые с того дня, как нашла переписку. Не от боли предательства — от осознания, что подруга оказалась ближе родной матери.

Сашу о разводе я уведомила официально. Он приехал, пытался говорить — я не пустила за порог.

— Подпиши бумаги. Больше нам обсуждать нечего.

— Это из-за твоей матери? Она сказала, что ты должна простить, что так будет правильно.

Я замерла.

— Ты говорил с моей матерью?

— Она сама позвонила. Просила повлиять на тебя. Сказала, что ты погорячилась, что нужно время.

Мама. Моя мать звонила моему мужу-изменщику и просила его повлиять на меня. Чтобы я не вернулась в родительский дом. Чтобы не нарушила их драгоценный покой.

— Саша, бумаги. На стол. И уходи.

Он подписал, наконец поняв, что шансов нет. Ушёл с побитым видом, оглянулся в дверях — я уже закрывала.

Маме позвонила в тот же вечер.

— Ты звонила Саше?

— Хотела помочь, — она даже не смутилась. — Может, он найдёт слова...

— Слова для чего? Чтобы я осталась с человеком, который спал с другой?

— Чтобы ты не ломала жизнь из-за глупости. Подумай о будущем!

— Я думаю. Только моё будущее — без Саши и без вашей квартиры. Справлюсь как-нибудь.

— С твоей зарплатой? На съёмное жильё? Насмешила.

— Значит, посмеёмся вместе. Когда-нибудь. Пока — не звони.

Нажала отбой. Руки дрожали, но внутри было ясно и холодно. Как после грозы, когда воздух чистый и острый.

Прошло три месяца. Я снимаю комнату у тихой старушки на окраине. Дорого, но терпимо. Взяла подработку — вечерами перевожу тексты, набила руку ещё в институте. С двух зарплат хватает на жизнь и откладывать.

Развод оформили быстро, без драм. Имущество делить не пришлось — Сашино осталось Саше, моё уместилось в два чемодана. Свобода оказалась лёгкой.

Мама звонит иногда. Голос обиженный, слова — упрёки.

— Вот видишь, до чего гордость доводит. Мыкаешься по углам.

— Зато по своим углам.

— Могла бы жить нормально, в квартире, с мужем.

— С мужем, который изменял. Это не нормально, мам. Это ад.

Она не понимает. Или не хочет понимать. Для неё главное — не счастье дочери, а собственный комфорт. Чтобы дочь была пристроена, убрана из поля зрения. А что там творится за закрытыми дверями — неважно.

Папа молчит, передаёт приветы через маму. Не одобряет, но и не осуждает вслух. Ему проще не вмешиваться.

Наташка говорит, что я молодец. Что вырваться — уже победа. Что родители бывают разные, и не всем повезло с поддерживающими.

Я киваю, соглашаюсь. Но по ночам иногда лежу без сна и думаю: как это — отказать родной дочери в крыше над головой? Как это — выбрать покой вместо помощи? Как это — отправить обратно к изменщику, лишь бы не видеть у себя дома?

Ответов нет. Есть только факт: в трудную минуту родители выбрали себя.

Недавно видела Сашу — столкнулись в метро. Он был с ней, с Яной. Шли под руку, она смеялась чему-то. Он увидел меня, отвёл глаза.

Не почувствовала ничего. Ни злости, ни обиды, ни ревности. Прошла мимо, как мимо чужих.

А вот мамины слова до сих пор болят. «Терпи», «не ломай жизнь», «куда я тебя дену». Дену — как вещь, как проблему. Не дочь — обузу.

Может, со временем пройдёт. Может, научусь не ждать от родителей того, чего они не могут дать. Простить — не знаю. Принять — пытаюсь.