Мы дали дочери всё, а она повела себя отвратительно

Я как-то всегда думала, что главное — любить своего ребёнка. Любить по-настоящему, всем сердцем, отдавать всё самое лучшее. Мы с Виктором так и делали. Двадцать шесть лет назад, когда акушерка положила мне на грудь крошечный кричащий свёрток, я поклялась себе, что у моей дочери будет всё. Всё, чего не было у меня. Всё, о чём можно мечтать.

Алиса росла солнечным ребёнком. Смышлёная, любопытная, с огромными карими глазами — точная копия отца. Виктор души в ней не чаял. Приходил с работы уставший, еле ноги волочил, но стоило Алисе подбежать к нему с криком «Папочка!» — и он преображался. Играл с ней в куклы, читал сказки, катал на плечах.

Мы старались не баловать. Правда старались. Я до сих пор помню, как отказала ей в третьей кукле Барби за месяц, как объясняла, что деньги не растут на деревьях, что папа много работает, чтобы мы могли жить хорошо. Алиса кивала, соглашалась, казалось — понимала.

В школе она училась хорошо. Не отлично, но твёрдые четвёрки, иногда пятёрки. Мы не давили, не требовали медалей и побед на олимпиадах. Хотели, чтобы у дочери было нормальное детство, без этой гонки, которая сейчас у всех. Репетиторы были, но в меру — английский, математика перед ЕГЭ. Ничего чрезмерного.

После школы встал вопрос об университете. Алиса выбрала экономический факультет, и мы с Виктором переглянулись — бюджет нам не светил с её баллами, а платное обучение стоило немало. Но мы решили: образование — это инвестиция в будущее. Пять лет мы платили за учёбу, и ни разу об этом не пожалели. По крайней мере, тогда.

К выпуску мы накопили на небольшую однокомнатную квартиру в спальном районе. Не центр, конечно, но своё жильё, с хорошим ремонтом, рядом метро. Виктор тогда сказал: «Пусть начинает взрослую жизнь с чистого листа, без съёмных углов и хозяев-самодуров». Я была согласна. Мы сами столько намыкались по съёмным квартирам, пока своё не заработали.

Мебель, техника, шторы, посуда — всё покупали вместе. Алиса выбирала, мы оплачивали. Она была счастлива, благодарила, обнимала, говорила, что мы лучшие родители на свете. Мы светились от гордости.

Первый год после диплома мы помогали деньгами. Понимали — начинающий специалист много не заработает, нужно время, чтобы встать на ноги. Алиса устроилась в небольшую фирму, получала немного, но мы подкидывали на жизнь, и всё было нормально.

Постепенно мы начали снижать помощь. Сначала давали каждый месяц, потом — через месяц, потом — только когда просила. Алиса, казалось, справлялась. Получила повышение, зарплата выросла. Мы с Виктором даже позволили себе помечтать, что скоро она станет полностью самостоятельной.

А потом начались форс-мажоры.

Первый звонок был в марте. Алиса позвонила в слезах: откусила что-то твёрдое, сломала зуб. Срочно нужен стоматолог, а это пятьдесят тысяч минимум. Мы, конечно, перевели. Не оставлять же ребёнка без зуба.

В мае сломалась стиральная машинка. Ремонт дорогой, проще новую купить. Мы опять помогли.

Летом — кондиционер. Осенью — ноутбук для работы. Зимой — что-то с проводкой, срочно нужен электрик.

Через год Виктор посмотрел выписку по карте и присвистнул.

— Знаешь, сколько мы ей за год перевели?

Я знала. Вернее, догадывалась, но предпочитала не считать.

— Это не кончится никогда, — сказал муж. — Пока мы платим, она не научится справляться сама.

Он был прав. Мне было больно это признавать, но он был прав.

Мы позвали Алису на ужин. Накрыла стол, приготовила её любимые голубцы. Хотелось поговорить мягко, без скандала. Мы ведь не ругаться собирались, а объяснить.

После ужина Виктор начал:

— Алиса, нам нужно серьёзно поговорить. Мы с мамой очень тебя любим и всегда будем рядом. Но тебе двадцать шесть лет. У тебя есть квартира, образование, работа. Пора становиться самостоятельной.

Алиса нахмурилась:

— В смысле? Я и так самостоятельная. Живу одна, работаю, за квартиру плачу.

— Доченька, — вступила я, — за последний год мы помогали тебе деньгами почти каждый месяц. Мы не жалуемся, мы просто... волнуемся. Нам кажется, что ты не учишься планировать бюджет.

— Мам, ну это же форс-мажоры! Я что, виновата, что зуб сломался?

— Один зуб — форс-мажор, — ответил Виктор. — Но за год у тебя было десять форс-мажоров. Это уже система. Нужно иметь подушку безопасности, откладывать на чёрный день.

Алиса замолчала. Было видно, что она недовольна, но кричать и скандалить не стала. Уходя, сухо попрощалась, чмокнула меня в щёку.

Просьбы о деньгах прекратились.

Два месяца мы жили спокойно. Виктор говорил: «Видишь, просто нужно было поговорить. Повзрослела наконец». Я кивала, но где-то внутри было тревожно. Слишком резко всё прекратилось. Слишком легко.

А потом позвонила моя мама.

— Оля, ты знаешь, что у Алисы проблемы?

У меня упало сердце.

— Какие проблемы, мам?

— Ну как какие! Она мне звонила на прошлой неделе, плакала. Денег не хватает, еле концы с концами сводит. Я ей перевела, конечно. Не могу же я родную внучку в беде бросить.

Я не знала, что сказать. В горле встал ком.

— Мам, сколько ты ей перевела?

— Двадцать тысяч. А что?

— А до этого переводила?

Мама замялась:

— Ну... пару раз. Она же не часто просит.

Вечером позвонила свекрови — оказалось, Алиса и ей регулярно жалуется на тяжёлую жизнь. Тоже получает переводы. Бабушки не общаются между собой особо, так что не знали, что их обеих «доят».

Виктор был в ярости. Я — в ступоре. Мы провели беседы с обеими бабушками, объяснили ситуацию. Моя мама обиделась: «Вы что, хотите, чтобы я родной внучке не помогала?» Свекровь отнеслась спокойнее, но тоже сказала: «Если ребёнку плохо, как я могу отказать?»

Я понимала их. Это же бабушки. Они созданы, чтобы баловать.

Но с Алисой нужно было поговорить.

Дочь пришла с вызовом в глазах. Она уже знала, зачем её позвали.

— Алиса, — начала я, стараясь держать голос ровным, — мы знаем про бабушек.

— И что? — она скрестила руки на груди. — У вас я денег не прошу, как договорились. А остальное не ваше дело.

— Это наши матери. Пенсионерки. Им самим денег едва хватает.

— Они сами решают, на что тратить свои пенсии. Я их не заставляю.

— Ты ими манипулируешь!

Алиса встала:

— Знаете что? Мне надоели эти разговоры. Вы хотели, чтоб я у вас денег не просила? Я не прошу. Остальное вас не касается. Я не ворую, не отбираю последнее, так что отстаньте!

Дверь хлопнула.

Вот и вырастили дочку. Вот и дали ей всё.

Теперь я часто думаю: где мы ошиблись? Может, нужно было меньше помогать? Может, не покупать квартиру, пусть бы сама заработала? Или наоборот — нужно было раньше отпустить, дать набить шишки?

Виктор говорит, что мы сделали всё правильно, просто Алиса — взрослый человек, и это её выбор. Может, он прав. Но легче от этого не становится.

Я по-прежнему люблю свою дочь. Безусловно, как и обещала себе двадцать шесть лет назад. Но теперь эта любовь — с привкусом горечи и непонимания.

Бабушки продолжают переводить деньги. Мы перестали вмешиваться. Устали.

А Алиса... Алиса живёт как умеет. Наверное, когда-нибудь она поймёт. Или не поймёт. Мы сделали всё, что могли.

Вот только легче от этого не становится.