Бывшая невестка 5 лет настраивала ребёнка против отца, а теперь просит этого ребёнка забрать

Когда Кирилл познакомил нас с Олесей, я сразу подумала — хорошая девочка. Да, немного резкая, с острым язычком, но ведь это не порок. Мой сын всегда был мягким, уступчивым, ему нужна была женщина с характером. Так я тогда рассуждала.

Свадьбу сыграли через год. Первые два года их брака я наблюдала со стороны и радовалась. Да, Олеся бывала категоричной, иногда даже грубой с моим сыном, но я списывала это на молодость, на притирку характеров. Они ссорились, мирились, строили планы. Обычная молодая семья — так мне казалось.

Всё изменилось, когда Олеся забеременела.

Сначала я не придавала значения мелочам. Ну, стала раздражительной — гормоны. Ну, накричала на меня из-за какого-то пустяка — бывает. Ну, перестала приходить на семейные обеды — устаёт, носит ребёнка. Я искала оправдания каждому её поступку, потому что очень хотела верить, что всё хорошо.

Но с каждым месяцем становилось хуже. Олеся переругалась сначала с моей сестрой — та якобы что-то не то сказала про её живот. Потом с моей мамой, Славиной прабабушкой, — из-за вязаных пинеток, которые показались Олесе «старомодными и уродливыми». К седьмому месяцу беременности она не разговаривала ни с кем из нашей семьи, кроме Кирилла. И то — через скандал.

Я помню, как сын позвонил мне однажды вечером. Голос у него был потухший, такой я у него слышала только когда умер его отец.

— Мам, я не знаю, что делать. Она каждый день находит повод для ссоры. Я уже боюсь домой возвращаться.

— Потерпи, сынок. Родит — всё наладится. Это гормоны, это пройдёт.

— А если не пройдёт?

Я тогда не нашла, что ответить. И он не стал настаивать.

Славочка родился в марте, маленький, крикливый, с кулачками, сжатыми в смешные фиги. Меня пустили в палату на пятнадцать минут. Олеся смотрела на меня так, словно я пришла не внука навестить, а лично ей досадить. Я оставила цветы, фрукты, конверт с деньгами и ушла. На душе было тяжело.

После рождения малыша ничего не изменилось. Олеся продолжала вести себя вызывающе, только теперь у неё появился новый козырь — ребёнок. «Вы Славику вредите своими визитами», «От ваших духов у него раздражения», «Вы неправильно его держите» — я слышала это снова и снова. Постепенно я стала приходить всё реже, потому что каждый визит заканчивался скандалом.

Четыре года их брак ещё держался — на честном слове, на терпении моего сына, на маленьком Славочке, который рос и уже говорил «баба», когда меня видел. Редко видел, раз в месяц, если повезёт, но всё-таки узнавал. Я цеплялась за эти моменты.

А потом Олеся подала на развод.

Причём ушла со скандалом, с обвинениями, с истерикой. Слушать её — так Кирилл был и тираном, и деспотом, и чуть ли не преступником. Хотя на развод подала она сама, виноват во всём, конечно, оказался мой сын. Я до сих пор не понимаю эту логику. И ведь ни одного конкретного факта, всё каике-то смазанные эмоции и вопли, как её все достали.

После развода началась настоящая война. Олеся словно поставила себе цель — сделать так, чтобы Кирилл никогда больше не увидел сына. Она отменяла встречи в последний момент, увозила Славу к своим родителям, врала, что ребёнок болеет. Кирилл обращался в суд, добивался графика встреч, но Олеся плевала на решения. Были бесконечные разговоры с опекой, объяснительные, заседания. Каждая встреча с сыном давалась Кириллу через такую борьбу, что он возвращался от неё измочаленным.

Но самое страшное — Олеся настраивала Славу против отца. Я не знаю, что она ему говорила, какие сказки рассказывала, но мальчик менялся на глазах. В пять лет он ещё радовался папе, бежал обнимать. В семь — уже смотрел исподлобья, отвечал односложно. В восемь — устраивал истерики, требуя, чтобы его отвезли к маме. В девять — отказывался приходить вовсе.

Кирилл сломался на десятом году Славиной жизни. Он позвонил мне и сказал, что больше не может.

— Мам, я пытался. Ты же видишь, я пытался. Но он смотрит на меня как на врага. Она его так воспитала.

— Сынок, он же твоя кровь...

— Я знаю. Но я не могу пробиться через эту стену. Каждая встреча — это пытка. Для него и для меня.

Он стал видеться со Славой пару раз в год. На день рождения, иногда на Новый год. Формально, натянуто, без тепла. Мальчик приходил, сидел в углу, утыкался в телефон и ждал, когда его заберут. Со мной не разговаривал вообще. Я для него была чужой тёткой, хуже — вражеской стороной.

Я смирилась. Кирилл смирился. Мы научились жить с этой болью, запрятав её куда-то глубоко.

И вот три недели назад Кирилл пришёл ко мне с новостями.

Олеся выходит замуж. Новый избранник — какой-то бизнесмен, старше её на пятнадцать лет. Переезжает к нему в другой город. И ребёнок, видимо, в её планы на новую жизнь не вписывается.

— Она звонила, — сказал Кирилл, сидя у меня на кухне и крутя в руках чашку остывшего чая. — Говорит, Славе со мной будет лучше. Говорит, она не против, если я заберу его насовсем.

Я молчала. Не знала, что сказать.

— Пять лет, мам. Пять лет она делала всё, чтобы я сына не видел. А теперь — «забирай».

В его голосе было столько горечи, что я физически ощутила её привкус.

Я не понимаю Олесю. Не понимала никогда, но сейчас особенно. Как можно вырастить ребёнка, превратить его в оружие против отца, а потом просто отдать, как надоевшую игрушку? Ради нового мужа, новой жизни, нового счастья?

Но дело даже не в Олесе. Дело в Славе.

Он совершенно не знает отца — точнее, знает того монстра, которого нарисовала ему мать. Он привык получать всё, что хочет — Олеся его избаловала, откупаясь игрушками и гаджетами, лишь бы не приставал. Он не умеет слышать слово «нет», не признаёт авторитетов, хамит взрослым. Я видела это на последней встрече — как он разговаривал с Кириллом, как закатывал глаза, как огрызался.

И вот этот ребёнок должен переехать к отцу, которого считает врагом?

Вчера Кирилл снова пришёл ко мне.

— Я думаю согласиться, — сказал он. — Это мой сын. Я не могу его бросить.

— Ты понимаешь, что будет трудно?

— Понимаю. Но если я откажусь — что тогда? Олеся сдаст его в интернат? Подбросит своим родителям, которым за семьдесят?

Я смотрела на сына и видела, как он разрывается. Пять лет он учился жить без ребёнка. Пять лет убеждал себя, что так даже лучше, что нельзя насильно вломиться в жизнь человека, который тебя не хочет. И вот теперь — такое предложение.

А я думаю о себе. О том, как буду общаться с внуком, который видит во мне чужого человека. О том, справлюсь ли, хватит ли терпения, сил, любви. Мне шестьдесят три года, я устала, я не молодею.

Но это моя кровь. Мой внук.

Слава приедет в следующую субботу. Пробный визит на выходные. Кирилл сказал — посмотрим, как пойдёт. Олеся уже паковала вещи для переезда, ей некогда.

Я не знаю, что нас ждёт. Не знаю, получится ли достучаться до мальчика, отмыть его от той лжи, которой кормили пять лет. Не знаю, хватит ли у Кирилла сил быть отцом ребёнку, который его ненавидит.

Но я знаю одно — мы должны попытаться.

Потому что Слава не виноват. Он жертва. Наша вина там тоже есть, как ни крути, глупо всё сваливать только на Олесю. Так что впереди у нас долгий и трудный путь. Надеюсь, что ещё можно всё изменить.