Мы с мужем отремонтировали родительскую квартиру за свой счет, но в итоге она досталась брату-тунеядцу

Три месяца мы с мужем вставали в шесть утра, ехали через весь город и до ночи возились в родительской квартире. Сдирали обои, выравнивали стены, меняли проводку, укладывали ламинат. Руки в мозолях, спины не разгибаются, выходных не существует.

Ремонт в двушке — это ад. Особенно когда делаешь своими силами, экономя на рабочих. Максим после основной работы ехал шпаклевать потолки, я в декрете с годовалой дочкой на руках умудрялась красить стены в перерывах между кормлениями. Свекровь забирала Полину, чтобы мы могли хоть что-то успеть.

Почему мы на это пошли? Потому что родители пообещали.

— Сделаете ремонт — квартира ваша, — сказал папа. — Мы с матерью на дачу переберёмся, там всё равно удобнее. А вы молодые, вам в городе жить.

Квартира была старая, убитая. Родители получили её ещё при Союзе, с тех пор ничего толком не меняли. Жёлтые потолки, скрипучие полы, проводка искрила при каждом включении чайника. Но это была двушка в хорошем районе, рядом с метро. После нашей съёмной однушки на окраине — мечта.

Мы вложили в ремонт почти все накопления. Четыреста тысяч — на материалы, технику, сантехнику. Плюс три месяца бесплатной работы. Максим считал: если бы нанимали бригаду, вышло бы под миллион. Мы сэкономили родителям огромные деньги.

Квартира преобразилась. Светлые стены, новые окна, современная ванная. Из убитой советской двушки — конфетка. Я уже представляла, как расставлю мебель, где будет детская, куда повешу полки.

За неделю до нашего переезда позвонила мама.

— Дочка, нам надо поговорить. Приезжай одна, без Максима.

Голос был странный — виноватый, приглушённый. Я почувствовала неладное, но послушалась.

Родители сидели на кухне, как на похоронах. Папа смотрел в стол, мама теребила салфетку. Я села напротив и ждала.

— Мы тут подумали, — начала мама. — Квартиру решили отдать Славику.

Славик — мой брат. Тридцать два года, ни семьи, ни работы, ни перспектив. Пять институтов, ни одного диплома. Десятки мест работы, нигде дольше трёх месяцев. Живёт у подружек, когда находит, или у родителей, когда выгоняют.

— Как — Славику? — я не поверила своим ушам. — Мы же договаривались!

— Понимаешь, ему тяжело сейчас. Он в сложной жизненной ситуации.

— В какой ситуации? Он уже десять лет в сложной ситуации!

Папа поднял глаза.

— Ты не понимаешь. У тебя муж есть, работа, всё хорошо. А Славик один, без поддержки.

— Без поддержки? Вы его кормите всю жизнь! Деньги даёте, долги оплачиваете!

— Вот видишь, он и так настрадался. Пусть хоть квартира будет своя, встанет на ноги.

Я смотрела на родителей и не узнавала их. Эти люди обещали мне квартиру. Смотрели, как мы три месяца горбатимся, и молчали. А теперь — Славику?

— Мам, мы вложили четыреста тысяч. Своих денег. Мы делали ремонт для себя!

— Ну, ремонт останется. Славику тоже где-то жить надо.

— А нам — не надо?

— У вас съёмная квартира, вы привыкли. А Славик не приспособлен к жизни, ему нужна стабильность.

Максим узнал новость вечером. Я никогда не видела его таким белым. Сидел молча минут десять, переваривая информацию.

— Четыреста тысяч, — сказал он наконец. — И три месяца жизни. Они это понимают?

— Понимают. Им всё равно.

— Мы можем подать в суд?

— На что? Квартира их, юридически мы никто. Договор на словах ничего не стоит.

Максим встал, походил по комнате. Потом посмотрел на меня.

— Ира, это ненормально. Ты это понимаешь?

Я понимала. Всю жизнь понимала, но делала вид, что не замечаю. Славик всегда был любимчиком. Ему прощалось всё — прогулы в школе, отчисления из институтов, долги, пьянки. Родители находили оправдания: мальчик ранимый, мир жестокий, ему сложнее.

А я была удобной. Тихая, послушная, не доставляющая проблем. Училась сама, работала сама, жила сама. Родители привыкли, что со мной всё в порядке. И перестали замечать.

Через неделю Славик въехал в отремонтированную квартиру. Я узнала от мамы — она позвонила как ни в чём не бывало, рассказать, как сыночек обустраивается.

— Ему так понравилось! Говорит, наконец-то нормальное жильё. Плитку в ванной хвалил, говорит, со вкусом подобрали.

Плитку подбирала я. Три дня выбирала оттенок, чтобы сочетался с раковиной. Для себя выбирала.

— Мам, ты хоть понимаешь, что вы сделали?

— Не начинай опять. Вы с Максимом молодые, ещё заработаете. А Славик...

— Что — Славик? Ему тридцать два года! Он взрослый мужик, который не хочет работать!

— Он не может найти себя. Это не его вина.

— А чья? Вы его содержите всю жизнь, вот он и не ищет. Зачем искать, если мамочка с папочкой всё дадут?

Мама обиделась и бросила трубку. Папа перезвонил через час — отчитать меня за грубость. Я выслушала молча и отключилась.

Максим предложил прекратить общение. Временно, чтобы остыть.

— Мне всё равно, твоя это семья или нет. Они нас ограбили. Не хочу делать вид, что ничего не случилось.

Я согласилась. Не потому что злилась — злость прошла быстро. Осталась пустота. Как будто что-то важное оборвалось внутри и уже не срастётся.

Прошло три месяца. Родители пытались звонить, я отвечала односложно. Приезжать отказывалась — нет времени, ребёнок болеет, работа. Они обижались, но не настаивали.

О Славике я узнавала случайно, через знакомых. Он устроился на работу — продержался месяц. Потом бросил, сидел дома, играл в компьютерные игры. Квартиру уже успел немного убить — залил соседей снизу, что-то сломал в ванной. Родители оплатили ремонт соседям — из своих пенсий.

Однажды позвонила мама с неожиданной новостью.

— Дочка, папа в больнице. Сердце прихватило. Приедешь?

Приехала. Папа лежал под капельницей — бледный, постаревший. Рядом сидела мама, тоже выглядевшая плохо.

— Где Славик? — спросила я.

— Занят. Сказал, приедет попозже.

Попозже — это через три дня, когда папу выписывали. Славик приехал на такси, потому что до сих пор не научился водить. Повёз родителей на дачу — на их же машине.

Я смотрела, как он суетится вокруг отца, и думала: родители видят то же, что я? Видят сына, который не приехал в больницу? Который не работает, живёт в подаренной квартире, не может себя обеспечить?

Судя по их лицам — не видят. Мама смотрела на Славика с обожанием. Папа хлопал по плечу, благодарил за помощь. Какую помощь? Вызвать такси?

Вечером, когда Славик уехал обратно в город, мы остались втроём. Мама заварила чай, папа сидел в кресле с книгой. Почти как раньше — если не думать о том, что случилось.

— Мы хотели поговорить, — начала мама осторожно. — Насчёт квартиры.

Я напряглась.

— Понимаем, что поступили нехорошо. Но пойми — Славик без неё пропадёт.

— А со мной — что?

— У тебя есть Максим. У тебя голова на плечах. Ты всегда справлялась.

— Потому что вы меня не спасали. Дали утонуть или выплыть — и я выплыла. А Славика держите над водой всю жизнь, удивляетесь, что плавать не умеет.

Папа опустил книгу.

— Ты слишком жёсткая к брату.

— Я реалистка. Ему тридцать два, и он не способен продержаться на работе дольше месяца. Не потому что мир жестокий — потому что всегда есть вы с подстраховкой.

— Мы родители. Мы должны помогать.

— Помогать — это одно. Кормить из ложечки всю жизнь — другое.

Мама заплакала. Тихо, по-старушечьи. Мне стало её жаль — и одновременно нет. Она сама создала эту ситуацию. Годами лепила из Славика инвалида, а теперь плачет, что он не встаёт на ноги.

— Деньги мы вернём, — сказал папа неожиданно. — Те, что вы вложили в ремонт. Постепенно, с пенсий.

Четыреста тысяч с пенсий — это годы. Я покачала головой.

— Не надо. Оставьте себе.

— Но...

— Не надо, пап. Это уже не про деньги.

Он замолчал, понимая, о чём я. Не про деньги — про доверие, которое не купишь. Про обещание, которое нарушили. Про то, что я всегда буду на втором месте после Славика, и никакие возвраты это не исправят.

Уезжала с тяжёлым сердцем. Максим ждал в машине, не захотел заходить.

— Как прошло?

— Никак. Всё по-прежнему.

— Деньги вернут?

— Предлагали. Я отказалась.

Муж посмотрел на меня с удивлением.

— Почему?

— Потому что это их деньги — их проблемы. Не хочу быть связанной с ними обязательствами. Так легче отпустить.

Он кивнул и завёл машину. Мы ехали домой — в съёмную однушку на окраине, где всё ещё жили после того провала. Ипотеку взять не получилось, накопления ушли в чужой ремонт. Начинали сначала.

Сейчас, спустя год, мы наконец накопили на первый взнос. Маленькая студия, зато своя. Без помощи родителей, без обещаний, без надежд на чужую порядочность.

Со Славиком не общаюсь. Он и не пытается — видимо, его всё устраивает. Квартира есть, родители подкидывают на жизнь, работать не обязательно. Чего ещё желать?

Родителей вижу иногда — ради Полины, которой нужны бабушка с дедушкой. Приезжаю на пару часов, разговариваю о погоде и детских болезнях. Глубоких тем избегаю — там слишком много боли.

Мама недавно обмолвилась, что Славик хочет продать квартиру. Надоело в городе, хочет на юг переехать, начать новую жизнь. Я слушала и думала: новая жизнь — это что? Лежать на диване под пальмой вместо берёзы?

Но вслух ничего не сказала. Это уже не моё дело. Квартира его, пусть делает что хочет. А я буду строить свою жизнь — без надежды на родственников, без ожидания справедливости.

Максим говорит, что я стала жёстче. Может быть. Но лучше быть жёсткой и устойчивой, чем мягкой и обманутой. Этот урок стоил нам четырёхсот тысяч и трёх месяцев жизни — но, кажется, он того стоил.