Попросила мужа написать завещание, а он кричит, что я хороню его заживо

Первый раз я подняла этот вопрос, когда Володе исполнилось пятьдесят. Круглая дата, время подумать о серьёзном. Мы сидели за праздничным столом, гости разошлись, я мыла посуду.

— Володь, нам надо поговорить.

— О чём?

— О завещании.

Он поперхнулся чаем. Смотрел на меня так, будто я предложила его отравить.

— Ты с ума сошла?

— Почему? Это нормальный разговор. Нам по пятьдесят, дети взрослые. Нужно всё оформить.

— Мне пятьдесят, не восемьдесят! Я здоров как бык!

— Сейчас здоров. А завтра?

Он встал из-за стола и ушёл в комнату. Хлопнул дверью. Разговор не состоялся.

Но я не отступила. Через месяц — снова. Через два — опять. Каждый раз — скандал. Володя кричал, что я его хороню, что жду его смерти, что уже присматриваю нового мужа.

— При чём тут муж?! Я о квартире думаю!

— О квартире она думает! А обо мне — не думаешь!

— Именно о тебе! Если что случится — как я буду жить?

— Ничего не случится!

Но случиться могло что угодно. У соседки муж умер в пятьдесят три — инфаркт, на ровном месте. Утром ушёл на работу, вечером позвонили из морга. Квартира была на нём, завещания не было. Два года соседка судилась с его сестрой за половину жилья. Продала в итоге — денег хватило на однушку на окраине.

Я не хотела так. Хотела гарантий. Хотела спать спокойно.

— Володя, это не про смерть. Это про порядок.

— Какой порядок?! Я живой!

— И слава богу! Но завещание пишут живые. Мёртвые — уже не могут.

Он хватался за сердце, бледнел, уходил курить на балкон. Каждый разговор заканчивался одинаково — молчанием на несколько дней. Потом мирились, жили дальше. До следующего раза.

Дочь Оля встала на его сторону.

— Мам, отстань от папы. Он нервничает из-за твоих разговоров.

— Я о нашем будущем думаю!

— О своём будущем. Папа жив-здоров, а ты уже наследство делишь.

— Не делю! Хочу, чтобы было оформлено!

— Зачем тебе это так важно?

Я замолчала. Как объяснить? Что каждую ночь просыпаюсь в холодном поту от мысли — а вдруг? Что вижу, как Володина сестра Тамара смотрит на нашу квартиру. Что слышала, как она говорила своему мужу: «Хорошая трёшка, в центре, нам бы такую».

Тамара — это отдельная история. Она Володю старше на десять лет, всю жизнь считала, что он ей должен. В детстве нянчилась — должен. В юности помогала — должен. На свадьбу подарила сервиз — до сих пор напоминает.

— Если с Володей что-то случится — она первая прибежит, — сказала я дочери.

— Мам, у папы есть ты и я. Тётя Тамара ничего не получит.

— Без завещания — получит. Половину.

— Какую половину?

— По закону. Если нет завещания — делят между всеми наследниками первой очереди. Жена, дети, родители. Родителей нет — значит, сёстры-братья.

— Это бред.

— Это закон.

Оля ушла, хлопнув дверью. Как отец — один в один.

Я начала собирать информацию. Ходила к нотариусу — узнавала, как оформляется завещание. Читала статьи в интернете. Смотрела видео юристов. Везде одно и то же: завещание — это нормально, это ответственность, это забота о близких.

Но Володя не хотел заботиться. Он хотел жить, будто смерти не существует.

— Ты зациклилась, — говорил он. — Тебе к психологу надо.

— Мне надо завещание.

— Не будет тебе завещания! Я не собираюсь умирать!

— Все когда-нибудь умирают!

— Но не сейчас!

Мы кричали друг на друга посреди кухни. Соседи, наверное, слышали. Мне было всё равно. Я хотела одного — бумажку с печатью. Гарантию, что не окажусь на улице.

Однажды Володя пришёл домой поздно. Пахло от него не алкоголем — лекарствами. Я насторожилась.

— Ты где был?

— В поликлинике. Давление мерил.

— И что?

— Повышенное. Выписали таблетки.

У меня внутри всё сжалось. Давление — это серьёзно. Это инсульты, инфаркты, всё то, о чём я боялась думать.

— Вот видишь! — сказала я. — А ты говоришь — здоров как бык!

— Это просто давление. Ничего страшного.

— Сегодня давление, завтра — что?

Он посмотрел на меня с такой усталостью, что я замолчала.

— Люда, — сказал он тихо, — ты понимаешь, как это звучит? Муж пришёл больной, а жена радуется?

— Я не радуюсь!

— Ты говоришь «вот видишь». Как будто ждала этого.

— Я не ждала! Я предупреждала!

— О чём? О том, что я умру?

— О том, что нужно готовиться!

Он покачал головой и ушёл в спальню. Закрылся, не вышел до утра.

Я сидела на кухне и думала: может, он прав? Может, я действительно зациклилась? Но потом вспоминала соседку, её однушку на окраине, её слёзы. И понимала — нет. Я не зациклилась. Я — реалистка.

Тамара позвонила через неделю. Узнала про давление — Володя сам рассказал.

— Как братик? — голос сладкий, участливый.

— Нормально. Таблетки пьёт.

— Берегите его. Он у нас один.

У нас. Как будто она — часть нашей семьи. Как будто имеет право.

— Кстати, — добавила Тамара, — я тут думала. Если что — вы же мне сообщите? Ну, если вдруг...

— Если вдруг — что?

— Ну, мало ли. Здоровье не вечное.

Я положила трубку. Руки тряслись. Вот оно. Вот чего я боялась. Тамара уже примеряет на себя наследство. Уже считает метры.

Вечером снова подняла разговор.

— Володя, Тамара звонила.

— И что?

— Интересовалась твоим здоровьем. И спрашивала, сообщим ли мы ей, если что.

— Если что — что?

— Если ты умрёшь.

Он побелел.

— Она так сказала?

— Почти. «Здоровье не вечное».

Володя молчал. Я видела, как он переваривает информацию.

— Напиши завещание, — сказала я. — Пока не поздно.

— Люда, я не умираю.

— Но Тамара уже ждёт. Ты слышал?

Он встал, походил по кухне.

— Я поговорю с ней.

— Разговорами делу не поможешь. Нужен документ.

— Ты как заведённая! Документ, документ! А человеческие отношения?

— Человеческие отношения не защитят меня от твоей сестры!

— Тамара не монстр!

— Тамара — родственница. По закону — наследница. Если ты не напишешь завещание — она получит половину квартиры. И я буду жить с ней в одной кухне.

Он замер. Впервые — я видела — он задумался. По-настоящему, не отмахиваясь.

— Ладно, — сказал наконец. — Я подумаю.

Думал он ещё три месяца. Я не напоминала — боялась спугнуть. Просто ждала.

В апреле он пришёл домой с бумажкой.

— Вот, — протянул мне. — Счастлива?

Это было завещание. Всё — мне и Оле, поровну. Тамара не упоминалась.

Я должна была обрадоваться. Должна была обнять его, поблагодарить. Но вместо этого сказала:

— Почему поровну? Я твоя жена. Должно быть мне — две трети, Оле — треть.

Володя вырвал бумажку из моих рук.

— Знаешь что? Забудь. Не будет никакого завещания.

Он ушёл в комнату. Хлопнул дверью.

Я осталась на кухне — одна, без бумажки, без гарантий. И только тогда поняла: может, дело не в завещании. Может, дело во мне. В моём страхе, который отравил всё вокруг.

Но признать это — значит признать, что три года я мучила мужа зря. А этого я признавать не собиралась. Потому что я — права. Я всегда была права. И Володя это поймёт. Рано или поздно.