Отказалась идти на свадьбу дочери, потому что она гробит свою жизнь

Я помню тот день, когда впервые взяла её на руки — крошечную, сморщенную, с тёмным пушком на головке. Медсестра положила её мне на грудь, и я заплакала. От счастья, от страха, от невозможной, разрывающей сердце любви. Моя Настенька. Моя кровиночка.

Двадцать три года прошло, а я до сих пор помню запах её макушки. Молочный, сладковатый, самый родной запах на свете.

Я растила её одна. Отец ушёл, когда Насте было два года — сказал, что не готов к ответственности. Ну и ладно. Мы справились. Я работала на двух работах, недосыпала, экономила на себе, но дочь моя ни в чём не нуждалась. Не в материальном — в любви. Я никогда на неё голос не повышала. Ни разу. Потому что знала: слова ранят больнее любой пощёчины. Я хотела, чтобы моя девочка росла в тепле, чтобы знала себе цену, чтобы никогда не позволяла себя обижать.

Настя выросла умницей. Школу закончила хорошо, поступила в институт на бюджет. Я гордилась ей до слёз. Смотрела, как она идёт на свою первую сессию, и радовалась. Вырастила. Всё не зря.

В двадцать лет она сказала, что хочет жить отдельно. Я, конечно, расстроилась, но виду не подала. Понимала: взрослая уже, нужна самостоятельность. Помогла ей снять квартирку — маленькую, однокомнатную, но чистенькую, в хорошем районе. Сама шторы повесила, половички постелила. Хотела, чтобы ей там было уютно.

Настя звонила почти каждый день. Рассказывала про институт, про подруг, про работу — она устроилась в кафе на полставки. Я слушала её голос и улыбалась. Всё шло хорошо.

А потом появился Глеб.

Она познакомила нас через месяц после начала их отношений. Высокий, темноволосый, с цепким взглядом. Вежливый — слишком вежливый, как мне показалось. Принёс цветы, говорил правильные слова, но что-то в нём меня царапнуло. Не знаю что. Материнское чутьё, наверное.

Но Настя сияла. Буквально светилась изнутри, как будто проглотила маленькое солнце. Смеялась, прижималась к нему, смотрела влюблёнными глазами. Я давно не видела её такой счастливой. И я сказала себе: успокойся. Ты просто ревнуешь. Ты просто боишься её потерять.

Через полгода они съехались. Глеб перевёз свои вещи к ней в квартиру. Настя звонила реже, но всё ещё звучала довольной. Я старалась не навязываться, давала им пространство.

А потом началось.

Первый раз она приехала ко мне в одиннадцатом часу вечера. Глаза красные, нос распухший. Села на диван, уткнулась мне в колени и заплакала. Я гладила её по волосам, как в детстве, и ждала, пока она сама расскажет.

— Мам, он так орал на меня. Из-за ерунды. Я тарелку разбила, а он такое наговорил... Что я криворукая, бесполезная...

Я молчала. Внутри всё сжималось.

— Он никогда раньше так не делал. Наверное, на работе что-то случилось. У него сложный период.

Она сама искала ему оправдания. Уже тогда.

Через день приехал Глеб. Стоял в дверях, виноватый, с букетом роз.

— Анастасия, прости меня. Я не знаю, что на меня нашло. Это больше не повторится.

И она простила. Собрала сумку, поцеловала меня в щёку и ушла с ним. Я стояла у окна и смотрела, как они идут к машине. Он обнимал её за плечи. Со стороны — идеальная пара.

Но это повторилось. Снова и снова.

Она приходила ко мне раз в две недели. Иногда чаще. Плакала, рассказывала, как он кричал на неё при друзьях, как обзывал дурой, как швырял вещи. Я слушала, и сердце моё обливалось кровью.

— Настенька, — говорила я осторожно, — может, вам стоит расстаться? Это же ненормально. В здоровых отношениях люди так себя не ведут.

Она качала головой.

— Ты не понимаешь, мам. Он хороший. Просто у него характер сложный. Он меня любит, я знаю.

И уходила обратно к нему. Каждый раз.

Я чувствовала себя бессильной. Моя взрослая дочь, которую я учила уважать себя, позволяла какому-то мужчине вытирать о себя ноги. И я ничего не могла сделать.

Тот вечер я не забуду никогда.

Она позвонила в дверь около девяти. Я открыла — и у меня подкосились ноги. Губа разбита, щека опухшая, синяк расплывается по скуле. Моя девочка. Моя Настенька.

— Господи... — я втащила её в квартиру, усадила на кухне, достала лёд. — Это он сделал? Он тебя ударил?

Она не отвечала. Просто сидела и смотрела в одну точку.

— Мам, не надо...

— Как — не надо? Настя, он тебя избил! Нужно вызвать полицию! Снять побои! Написать заявление!

Она дёрнулась, как от удара.

— Нет! — почти закричала она. — Никакой полиции! Это был несчастный случай. Мы поссорились, он толкнул меня, я ударилась о дверь. Он не хотел.

Я смотрела на неё и не узнавала. Это была не моя Настя. Не та уверенная, улыбчивая девочка, которую я вырастила. Передо мной сидела запуганная женщина, которая защищала своего мучителя.

— Доченька, — я взяла её за руки, — послушай меня. То, что он делает — это насилие. Сегодня он толкнул тебя, завтра ударит кулаком. Это не любовь. Любящие люди не делают больно.

Она вырвала руки.

— Ты просто его ненавидишь. Ты никогда его не принимала.

Я не ненавидела. Я боялась за неё до помутнения рассудка.

Она осталась у меня. А через неделю они помирились. Как и десяток раз до этого.

Я не выдержала. Позвонила ей и сказала всё, что накопилось.

— Настя, ты гробишь свою жизнь. Он тебе не пара. Мужчина, который поднимает руку на женщину — это не мужчина. Сегодня одна пощёчина, завтра — сломанный нос. Ты этого хочешь? Я не для того тебя растила, чтобы ты терпела побои!

В трубке повисла тишина. А потом:

— Ты ничего о нём не знаешь, чтобы такое говорить!

И бросила трубку.

После этого разговора она ко мне больше не приходила. Я знала, что ссоры продолжаются — общие знакомые рассказывали. Она бегала к подругам, плакала там, но домой, ко мне, не возвращалась. Когда я звонила, она говорила ровным голосом:

— Всё хорошо, мам. У нас всё прекрасно.

Врала. Я слышала это во всём — в её голосе, в паузах между словами, в том, как она спешила закончить разговор.

Два месяца прошли как в тумане. Я просыпалась ночами и думала: жива ли она? Не случилось ли чего? Проверяла телефон десятки раз в день.

А потом она пришла. Без предупреждения, днём. Я открыла дверь — и увидела улыбку. Настоящую, широкую, счастливую.

— Мам! У меня новость!

Она протянула руку. На безымянном пальце блестело кольцо.

— Мы с Глебом женимся! Он сделал предложение!

Я смотрела на это кольцо, на её сияющее лицо — и чувствовала, как внутри что-то обрывается.

— Мам, ты чего молчишь? Скажи что-нибудь! Свадьба через три месяца. Я хочу, чтобы ты была рядом. Ты поможешь мне выбрать платье? Ну поздравь меня уже!

Я сделала глубокий вдох. 

— Настя, поздравлять тут не с чем. На свадьбу я не пойду.

Её улыбка погасла мгновенно.

— Что?

— Ты слышала. Я не могу смотреть, как ты выходишь замуж за человека, который тебя бьёт. Я не смогу улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Это выше моих сил.

Она стояла в дверях, и на её лице проступала та же замкнутость, что и два месяца назад.

— Значит, ты меня не поддерживаешь.

— Я люблю тебя. Больше жизни. Именно поэтому не могу поддержать этот брак.

Она развернулась и ушла. Не хлопнув дверью — просто тихо закрыла. Это было страшнее любого скандала.

Прошла неделя. Она не звонит. Я сижу вечерами на кухне, смотрю на её детские фотографии и думаю: правильно ли я поступила? Может, нужно было промолчать? Пойти на эту свадьбу, быть рядом?

Но нет. Я не смогла бы. Смотреть, как моя девочка — моя кровиночка — надевает белое платье и обещает быть с этим человеком до конца своих дней? Улыбаться, когда внутри всё кричит от ужаса?

Я вырастила её для счастья. Для настоящей любви — где уважают, берегут, ценят. А она выбрала боль. Сама выбрала. И я ничего не могу с этим поделать.