Сестра в 42 года решила родить себе "поддержку на старость"

Мне сорок четыре года, и я думала, что уже ничему не удивлюсь. Вырастила двоих детей, Антона и Дашу, оба уже взрослые, живут своей жизнью. Антон в прошлом году женился, Даша заканчивает университет. Казалось бы, можно выдохнуть, отпустить тревоги, пожить наконец для себя. Но вот только появилась новая тревога, и связана она с моей младшей сестрой Ниной.

Нине сорок два, и она беременна. Ходит на четвёртом месяце.

Когда она позвонила мне и сообщила эту новость, я первые секунды молчала. Не знала, что сказать. Поздравить? Удивиться? Испугаться?

— Ты чего молчишь? — засмеялась она в трубку. — Язык проглотила?

— Просто... неожиданно, — выдавила я. — Ты же всегда говорила, что дети — это обуза.

— Так это раньше было. А теперь я подумала — кто за мной в старости ухаживать будет? Не хочу в дом престарелых.

И вот тогда у меня внутри что-то ёкнуло. Что-то нехорошее.

Нина всегда была особенной. В детстве мама говорила: «Нинка — характерная». Это звучало почти ласково, но я-то знала, что за этим стоит. Нина никогда никого не слушала. Вообще никого. Ни маму, ни папу, ни учителей, ни подруг. Она всегда знала лучше. Всегда была уверена, что её путь — единственно правильный.

Помню, как она в восемнадцать лет вышла замуж за Серёжу. Все отговаривали — молодая, куда торопиться, парень-то ненадёжный. Нина только отмахивалась: «Вы ничего не понимаете, я его люблю». Через полтора года развелась. Сказала, что он мало зарабатывает, амбиций никаких, и вообще зачем ей такой муж.

Потом был Виктор. Солидный мужчина, старше её на двенадцать лет, с квартирой, машиной, хорошей работой. Нина тогда торжествовала: «Вот видите, я знала, что достойна лучшего». Но через пять лет и этот брак рассыпался. На этот раз причиной стала свекровь, которая, по словам Нины, «совала нос не в своё дело». Потом квартира, которая была недостаточно просторной. Потом что-то ещё. Причины находились всегда.

Третий муж, Олег, продержался три года. С ним Нина разошлась два года назад. Разделили имущество, Нина купила себе однушку с небольшой ипотекой в спальном районе. Я думала, что она наконец успокоится, поживёт для себя. У неё неплохая работа, на жизнь хватает. Может, наконец найдёт какое-то хобби, заведёт собаку, путешествовать начнёт.

Но нет. Нина решила рожать.

Мы с ней единственные из всей родни ещё поддерживаем отношения. С мамой Нина разругалась лет десять назад, из-за какой-то ерунды, уже и не вспомню из-за чего. С тётей Валей — ещё раньше. С двоюродными сёстрами тоже не общается. Я единственная, кто остался.

Может, потому что я никогда ей ничего не советовала. Научилась молчать. Знала, что любой совет она воспримет как нападение, как попытку её контролировать. А я не хотела терять сестру. Всё-таки родная кровь.

Но сейчас молчать становится всё труднее.

В прошлое воскресенье она приехала ко мне в гости. Сидели на кухне, пили чай. Нина рассказывала о своих планах, а я слушала и чувствовала, как внутри нарастает тревога.

— Ты не представляешь, как это удобно, — говорила она, поглаживая едва заметный живот. — Ребёнок вырастет, будет помогать. Мне уже сорок два, через двадцать лет мне будет за шестьдесят. Как раз ребёнок вырастет, будет мне помогать, поддерживать.

Я смотрела на неё и не узнавала. Хотя нет, вру. Узнавала. Это была всё та же Нина, просто раньше её эгоизм был направлен на мужей, на родственников, на коллег. А теперь вот — на ещё не родившегося ребёнка.

— Нин, — осторожно начала я, — а ты не думала, что ребёнок может... ну... не оправдать ожиданий? Они же разные бывают. Характеры, желания...

— В смысле — не оправдать? — Нина удивлённо подняла брови. — Это же мой ребёнок, я его воспитаю как надо.

— Ну вот смотри, у меня Антон — мягкий, покладистый, с ним всегда легко было. А Дашка — упрямая, до сих пор спорит со мной по любому поводу. И я их одинаково воспитывала, понимаешь? Они просто разные.

Нина махнула рукой:

— Это потому что ты их распустила. А я буду держать в строгости, в ежовых рукавицах. Чтобы с детства понимал, что мама — главная, маму надо слушаться и помогать.

Она засмеялась, как будто сказала что-то смешное. А мне было не смешно. Совсем.

Я часто думаю о том ребёнке. Он ещё даже не родился, а я уже его жалею. Это странное чувство — жалеть того, кого ещё нет. Но я представляю, какое его ждёт детство. Нина и правда умеет держать в строгости. Я помню, как она обращалась с племянниками, когда те приезжали в гости. Никаких поблажек, никакой нежности. «Дети должны знать своё место» — её любимая фраза.

А ещё я думаю о том, что будет, когда ребёнок вырастет. Что, если он не захочет быть прислугой? Что, если у него будут свои мечты, своя жизнь, своя семья? Нина же не отпустит. Будет манипулировать, давить на чувство вины, напоминать о жертвах. Я таких историй насмотрелась, и в жизни, и в интернете.

На прошлой неделе я не выдержала. Позвонила Нине, попыталась поговорить.

— Нин, я хочу тебя спросить кое-что. Только не обижайся.

— Спрашивай.

— Ты... ты правда хочешь этого ребёнка? Именно его, как человека? Или тебе нужен... ну... гарант?

Пауза. Потом сухой голос:

— Катя, ты что несёшь?

— Я просто переживаю. Ты же сама говоришь — чтобы в старости было кому помочь. Это же не любовь, Нин. Это расчёт.

— А что плохого в расчёте? — голос стал жёстким. — Я всю жизнь на кого-то надеялась, на мужей этих бестолковых, а они меня подводили. Теперь я надеюсь только на себя. Рожу, воспитаю как надо, и будет мне опора в старости. Что тут непонятного?

— А если ребёнок...

— Всё, Кать, хватит. Я знала, что ты не поймёшь. Ты же у нас правильная, всё по любви, всё по-честному. А жизнь — она не такая. Жизнь — она жёсткая.

Она бросила трубку. Мы не разговаривали три дня. Потом Нина позвонила как ни в чём не бывало, рассказала про УЗИ, про врачей. Я слушала, поддакивала. Что ещё мне оставалось?

Мои дети выросли, и я знаю точно: ничего они не должны. Ни мне, ни отцу. Мы их родили, потому что хотели. Любили. Растили не для себя — для них самих. Чтобы они были счастливы, чтобы нашли свой путь. Антон сейчас живёт в другом городе, видимся редко. Дашка звонит через день, забегает на чай. Но если бы они жили своей жизнью и забывали звонить — я бы не обижалась. Они свободные люди. Взрослые.

А Нинин ребёнок уже несвободен. Ещё не родился, а уже должен. Должен быть послушным, удобным, благодарным. Должен отработать своё существование.

Мне сорок четыре года, и я понимаю, что ничего не могу изменить. Нина — взрослый человек. Она примет свои решения и понесёт свои последствия. Но последствия понесёт и тот ребёнок, который в этом не виноват. Который не просил себе такую мать. Который просто родится — и сразу окажется в долгу.

Иногда я думаю: может, когда он вырастет, я смогу как-то помочь? Быть той родственницей, к которой можно прийти, пожаловаться, спрятаться. Как я когда-то пряталась от строгого отца у бабушки. Может, это единственное, что я могу сделать.

А пока — жду. Нина ходит на четвёртом месяце. Через пять месяцев родится ребёнок. И начнётся его жизнь.

Я очень надеюсь, что ошибаюсь. Что материнство изменит Нину, смягчит её. Что она посмотрит на своего малыша и поймёт, что это не прислуга, не инвестиция, не гарант спокойной старости. Что это — человек. Маленький, беззащитный, доверяющий ей полностью.

Но я знаю свою сестру сорок два года. И боюсь, что не ошибаюсь.