Свекровь требует оплатить ей косметолога, потому что хочет снова выглядеть на 30 лет

Нелли Аркадьевна всегда следила за собой. Маникюр каждые две недели, укладка раз в месяц, гардероб по последней моде. В свои пятьдесят восемь она выглядела на крепкие пятьдесят и гордилась этим.

Но прошлым летом что-то сломалось.

Началось с юбилея школьной подруги. Нелли Аркадьевна вернулась оттуда мрачнее тучи, заперлась в комнате и не выходила до вечера. Муж Борис Палыч только разводил руками:

— Женщины. Не понимаю их.

Потом были бесконечные селфи перед зеркалом, вздохи над старыми фотографиями, часы в интернете на сайтах косметологических клиник. Свекровь искала что-то — и, похоже, нашла.

Звонок раздался в воскресенье утром. Мы с Максимом завтракали, Варюшка — наша трёхлетка — размазывала кашу по тарелке.

— Максим, — голос свекрови был торжественным, — мне нужно с вами поговорить. Приезжайте сегодня.

Муж переглянулся со мной, пожал плечами. Поехали.

Нелли Аркадьевна встретила нас при полном параде — платье, каблуки, макияж. Усадила за стол, налила чай. На скатерти лежала глянцевая брошюра.

— Я приняла решение, — объявила она. — Буду омолаживаться.

— В смысле? — Максим взял брошюру. На обложке — улыбающаяся женщина с идеальной кожей и надпись: «Клиника эстетической медицины. Верните молодость».

— В прямом. Я записалась на консультацию. Мне составили программу: филлеры, ботокс, биоревитализация, нитевой лифтинг. Через полгода буду выглядеть на тридцать пять.

— Мам, это же дорого, — осторожно сказал Максим.

— Я знаю. — Свекровь выложила на стол распечатку. — Вот смета. Сто двадцать тысяч за полный курс. Вы оплатите.

Я поперхнулась чаем.

— Мы?

— А кто? У меня пенсия тридцать тысяч. Борис на своей работе еле концы с концами сводит. Вы — молодые, работающие. Поможете матери.

Максим смотрел на распечатку так, будто она кусалась.

— Мам, у нас ипотека. Варюшке на садик откладываем. Машина в ремонте...

— Ипотека подождёт. А мне ждать некогда — не молодею.

— Но сто двадцать тысяч...

— За красоту нужно платить, — отрезала Нелли Аркадьевна. — Я всю жизнь на вас работала. Теперь ваша очередь.

Мы уехали без ответа. Сказали — подумаем. Свекровь поджала губы, но спорить не стала.

Дома я села за калькулятор. Ипотека — сорок две тысячи в месяц. Коммуналка — восемь. Продукты — тридцать. Садик, одежда, лекарства — ещё двадцать. На двоих мы зарабатывали сто сорок. Оставалось сорок — на непредвиденное, на отпуск, на ремонт машины, который висел уже третий месяц.

— Мы не потянем, — сказала я Максиму. — Физически не потянем.

— Я знаю.

— И что ты ей скажешь?

— Не знаю.

Разговор повис в воздухе. Максим ходил мрачный, избегал звонков матери. Та звонила каждый день — напоминала, уточняла, давила.

— Консультация через неделю. Нужна предоплата — тридцать тысяч. Вы переведёте?

— Мам, мы ещё думаем...

— Что тут думать?! Я прошу один раз в жизни!

Один раз. Я вспомнила свадьбу — свекровь настояла на дорогом ресторане, половину оплатили мы. Вспомнила её юбилей — мы скидывались на путёвку в санаторий. Вспомнила бесконечные подарки, которые она выбирала сама и выставляла счёт.

Один раз — это было смешно.

Через три дня Нелли Аркадьевна приехала к нам. Без предупреждения, с новой распечаткой.

— Я нашла клинику дешевле. Девяносто тысяч. Но нужно срочно — у них акция до конца месяца.

— Нелли Аркадьевна, — я решила вмешаться, — мы понимаем, что вы хотите хорошо выглядеть. Но у нас нет таких денег.

— Найдите.

— Где?

— Кредит возьмите. Или с ипотеки снимите часть.

— С ипотеки нельзя снять. Это целевой кредит.

— Тогда обычный. Потребительский.

— Вы предлагаете нам залезть в долги ради ваших филлеров?

Свекровь побагровела.

— Я предлагаю вам вспомнить о семейных обязанностях! Я — мать Максима. Я его вырастила, выучила, на ноги поставила. Теперь он обязан мне помогать.

— Мам, — Максим подал голос, — помогать — это одно. А оплачивать косметолога — другое.

— Для тебя моя внешность — ерунда?! — она повысила голос. — Ты хочешь, чтобы твоя мать ходила старухой?!

— Ты не старуха. Тебе пятьдесят восемь.

— Пятьдесят восемь — это старость! Ты не понимаешь! Ты не видишь, как на меня смотрят! Как будто я уже никто!

Она расплакалась. Неожиданно, некрасиво — тушь потекла по щекам, губы задрожали. Я впервые видела свекровь такой — уязвимой, жалкой.

— На юбилее Тамары, — всхлипывала она, — все были с мужьями. Все — ухоженные, подтянутые. А на меня смотрели как на мебель. Тамара сказала: «Нелличка, ты себя запустила». При всех!

— Мам... — Максим растерянно смотрел на рыдающую мать.

— Вы не понимаете, каково это! Стареть и видеть в зеркале чужое лицо! Я хочу снова нравиться себе! Хочу, чтобы Борис смотрел на меня как раньше!

Борис Палыч, который приехал вместе с женой, сидел в углу и молчал. Лицо — каменное, взгляд — в пол.

— Папа, — Максим повернулся к отцу, — а ты что думаешь?

— Я думаю, — медленно сказал он, — что твоя мать сошла с ума.

Нелли Аркадьевна замерла.

— Что ты сказал?

— То, что слышала. Девяносто тысяч на уколы в лицо. У нас крыша течёт, машине пять лет не делали ТО, я в одном костюме на работу хожу третий год. А тебе — филлеры подавай.

— Ты не понимаешь...

— Я всё понимаю. Тамара тебя уела — и ты решила доказать. Только не ей — нам. За наш счёт.

— Это неправда!

— Правда. Я сорок лет с тобой живу, Нелли. Знаю тебя как облупленную.

Свекровь вскочила.

— Значит, вы все против меня?! И сын, и муж, и эта... — она махнула в мою сторону.

— Меня зовут Рита, — спокойно сказала я. — И я не против вас. Я против того, чтобы мы брали кредит на ваши процедуры.

— Тогда я возьму сама!

— На пенсию в тридцать тысяч?

— Найду способ!

Она схватила сумку и вылетела из квартиры. Борис Палыч тяжело поднялся.

— Извините её. Она сейчас... сама не своя.

— Пап, что с ней происходит? — Максим выглядел потерянным.

— Кризис возраста. Страх старости. Увидела себя в зеркале — и не узнала. Бывает. — Он помолчал. — Я поговорю с ней. Попробую объяснить.

Он ушёл. Мы с Максимом остались сидеть за столом, на котором лежала забытая распечатка с ценами.

— Что теперь? — спросила я.

— Не знаю.

— Ты понимаешь, что если мы оплатим — это не закончится? После филлеров будет лифтинг. После лифтинга — пластика. Она не остановится.

— Понимаю.

— Но она твоя мать.

— И что? Я должен выбирать между ней и нами?

— Пока — да.

Максим смотрел на распечатку. Девяносто тысяч. Три наших месячных остатка. Полгода экономии. Ремонт машины, который мы откладывали. Отпуск, о котором мечтали.

— Мне нужно подумать, — сказал он наконец.

Прошла неделя. Нелли Аркадьевна не звонила — обиделась. Борис Палыч писал коротко: «Держимся. Разговариваем». Максим ходил сам не свой — разрывался между чувством долга и здравым смыслом.

Вчера она позвонила снова.

— Я нашла клинику ещё дешевле. Шестьдесят тысяч. И рассрочка на полгода. Вам нужно будет платить всего десять тысяч в месяц.

— Мам...

— Десять тысяч, Максим. Это немного. Для матери.

Он молчал. Я видела, как он борется с собой.

— Я перезвоню, — сказал он и положил трубку.

Мы сидим на кухне. Варюшка спит, за окном темнеет. На столе — калькулятор, выписки со счетов, ипотечный договор.

Десять тысяч в месяц. На полгода. Это возможно — если отказаться от отложенных денег на садик. Или от ремонта машины. Или от отпуска.

Возможно — но правильно ли?

Максим смотрит на телефон. Я смотрю на Максима.

— Что ты решишь? — спрашиваю я.

Он молчит. Ответа у него нет.

У меня — тоже.

Свекровь ждёт звонка. Клиника ждёт предоплаты. Жизнь ждёт решения.

А мы сидим и не знаем, как поступить. Потому что любой выбор — неправильный. Оплатить — значит посадить себе на шею. Отказать — значит стать врагами.