Свёкор называет свои оскорбления юмором, а муж делает вид, что ничего не происходит

Свёкор считает себя душой компании. Весельчак, балагур, мастер острого слова. Так о нём говорят родственники, так он сам себя позиционирует. 

На каждом застолье — в центре внимания, сыплет шутками, все смеются. Все, кроме меня.

Потому что половина его шуток — обо мне. И смешного в них мало.

Началось это с первой встречи. Муж привёз меня знакомиться с родителями, мы сели за стол, и свёкор сразу взял слово.

— Ну, показывай, кого привёл. Так-так, ничего. Худовата, правда. Ты её кормить-то будешь или так оставишь?

Все засмеялись. Муж тоже. Я натянуто улыбнулась — решила, что это просто манера общения. Грубоватая, деревенская, но без злого умысла. Притрусь, привыкну.

С каждой встречей шутки становились изощрённее. Свёкор словно нащупывал болевые точки и методично по ним бил — под видом юмора.

На моей работе случились проблемы, я поделилась за ужином. Свёкор хмыкнул:

Я работаю инженером. Училась шесть лет, строила карьеру. Для него это — бабская блажь.

— Это просто шутка, — сказал муж, когда я попыталась обсудить это дома. — Отец так общается. Не принимай близко к сердцу.

Не принимать. Легко сказать.

Когда я готовила на семейный обед, свёкор попробовал салат и скривился:

— Это что, еда? Сын, ты точно не голодаешь? А то смотри, можешь к нам приезжать, мать нормально накормит.

Все снова посмеялись. Свекровь смущённо отмахнулась — мол, да ладно тебе. Но не возразила. Муж промолчал.

Я перестала готовить на семейные обеды. Свёкор и тут нашёлся:

— О, а невестка у нас теперь белоручка. Даже салатик сделать лень. Сын, ты точно женился, а не прислугу нанял?

Особенно свёкор любил комментировать мою внешность. Каждый раз находил, к чему прицепиться.

— Чего такая бледная? Болеешь? Или просто страшная такая от природы?

— О, накрасилась. На охоту собралась? Сын, следи за женой, а то уведут.

— Поправилась вроде. Ну, хоть какие-то формы появились, а то была как доска.

— Опять похудела. Ты её хоть кормишь? Или она сама не ест, фигуру бережёт?

Каждый комментарий — с ухмылочкой, с подмигиванием. Мол, это же юмор, чего ты напрягаешься. Все вокруг посмеиваются, я сижу с каменным лицом.

— Ой, смотри, обиделась, — тут же замечал свёкор. — Шуток не понимаешь совсем. Тяжело с такой жить, а, сын?

Муж отмалчивался. Или переводил тему. Или криво улыбался и пожимал плечами.

— Отец не со зла, — отвечал муж. — Он так воспитан. Не умеет по-другому.

— Тогда пусть молчит.

— Я не могу ему рот затыкать. Это мой отец.

— А я твоя жена. Почему ты его не остановишь?

Он замолкал. Смотрел в сторону. Говорил, что поговорит. Не говорил.

На прошлый Новый год свёкор превзошёл сам себя. Мы сидели за столом, поднимали бокалы, загадывали желания. Он встал с тостом.

— Выпьем за нашу семью. За сына, который мог бы найти жену получше, но и эта сойдёт. Шучу, шучу! — он подмигнул мне. — Обидчивая у тебя баба, сын. Ну ничего, обтешется.

Я сидела с бокалом в руке и чувствовала, как внутри закипает. Не злость даже — усталость. Бесконечная, тяжёлая усталость от этого человека и его «юмора».

Стол замер. Свёкор уставился на меня с удивлением.

— Чего?

— Я сказала — это не смешно. Вы каждый раз шутите надо мной. Над моей внешностью, моей работой, моей готовкой. Мне это неприятно.

— Ой, да ладно тебе, — он отмахнулся. — Шутки же. Что, совсем юмора нет?

— Юмор — это когда смешно всем. А когда смешно всем, кроме того, над кем шутят — это издевательство.

Повисла тишина. Свекровь смотрела в тарелку. Муж — в стену. Свёкор побагровел.

— Ну знаешь, невестка. Я в своём доме буду говорить, что хочу. Не нравится — никто не держит.

— Хорошо, — я встала из-за стола. — Не буду задерживаться.

— Ты чего? Праздник же.

— Праздник для тех, кого не оскорбляют каждые пять минут.

— Отец не хотел обидеть...

— Мне всё равно, чего он хотел. Мне важно, что он делает. И что ты молчишь.

Он стоял в дверях, не зная, что сказать. Я надела пальто и вышла. Вызвала такси, уехала домой одна.

Муж вернулся через два часа. Молчал весь вечер, потом всё-таки заговорил.

— Отец обиделся.

— Отец обиделся, — повторила я. — Он годами надо мной издевается, а обиделся — он.

— Ну ты тоже резко...

— Резко — это когда я терплю два года, а потом один раз говорю, что мне неприятно? Это резко?

Он замолчал. Видимо, до него начало что-то доходить.

— Я поговорю с ним, — сказал наконец.

— Теперь серьёзно поговорю.

Поговорил. Что там было — не знаю, он не рассказывал. Вернулся от родителей мрачный, сказал только, что отец его не понял.

— В смысле не понял?

— Сказал, что я под каблуком. Что нормальный мужик не будет жену слушать в таких вопросах. Что он всю жизнь так шутил, и мама никогда не жаловалась.

— Может, потому что боялась.

Он посмотрел на меня странно. Задумался.

С тех пор прошло три месяца. К его родителям мы ездили один раз — на день рождения свекрови. Свёкор держался. Не шутил надо мной вообще — молчал и смотрел волком. Видимо, обида перевесила желание острить.

Мне было комфортнее с его молчанием, чем с его юмором.

Муж говорит, что отец постепенно оттает. Что просто нужно время. Что он всё-таки не злой человек, просто не понимает границ.

Может, и так. Но мне всё равно.

Я не обязана терпеть оскорбления ради чужого комфорта. Даже если эти оскорбления замаскированы под шутки. Даже если все вокруг смеются. Даже если мой муж считает, что «отец не со зла».