– Теперь долгов нет, давай делить квартиру, — заявила свекровь, которая год назад отказалась от наследства

Когда Лёша умер, мне было тридцать четыре. Инсульт, мгновенный. Утром ушёл на работу — вечером позвонили из больницы. Даже попрощаться не успела.

Первую неделю я существовала в тумане. Похороны, поминки, документы — всё делала на автомате. Свекровь Зоя Ивановна рыдала громче всех, падала на гроб, причитала. Я держалась — кто-то должен был.

Через месяц пришло время вступать в наследство. Квартира-двушка в спальном районе — мы с Лёшей купили её в ипотеку, выплатили за пять лет. Машина — старенький седан, но на ходу. Гараж на окраине. Всё оформлено на мужа.

Нотариус объяснила: наследники первой очереди — я, как жена, и Зоя Ивановна, как мать. Делим пополам.

— Хорошо, — кивнула я. — Будем оформлять.

А потом всплыли долги.

Лёша занимался мелким бизнесом — перепродавал автозапчасти. Я знала об этом в общих чертах, в детали не лезла. Оказалось, последний год дела шли плохо. Он брал займы — у знакомых, в микрофинансовых организациях, даже у каких-то мутных контор. Пытался вытянуть бизнес, скрывал от меня, чтобы не волновать.

Общая сумма долгов — миллион двести тысяч.

Когда я озвучила эту цифру Зое Ивановне, она побледнела.

— Сколько?!

— Миллион двести. Кредиторы уже звонят.

— И что теперь?

— Теперь мы, как наследники, отвечаем по его долгам. В пределах стоимости наследства.

Свекровь схватилась за сердце.

— То есть квартиру заберут?!

— Не обязательно. Можно выплатить долги постепенно. Или продать что-то — машину, гараж.

— Или отказаться от наследства, — вдруг сказала она.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Если я откажусь — долги не мои. Правильно?

— Правильно. Но тогда и имущество не твоё.

— Какое имущество?! Там одни долги! — Зоя Ивановна замахала руками. — Нет уж, я на старости лет в кабалу лезть не собираюсь. Откажусь.

Она оформила отказ через неделю. Официально, у нотариуса. Я стала единственной наследницей — и единственной, кто отвечает по долгам.

Следующий год я жила в режиме выживания. Продала машину — двести тысяч. Продала гараж — триста. Остальные семьсот — выплачивала из зарплаты. Устроилась на вторую работу — вечерами подрабатывала бухгалтером на удалёнке. Экономила на всём. Забыла, как выглядит кафе, кино, новая одежда.

Зоя Ивановна в это время жила спокойно. Изредка звонила — узнать, как дела. Я отвечала коротко: нормально, справляюсь. Не жаловалась, не просила помощи. Гордость? Может быть. Или просто понимание, что помощи не будет.

Последний долг я закрыла в декабре, за неделю до Нового года. Перевела финальный платёж и долго смотрела на экран. Ноль. Чисто. Свободна.

В тот вечер позволила себе бутылку вина и плакала — от облегчения, от усталости, от тоски по Лёше, который оставил меня с этим грузом.

О том, что долги выплачены, Зоя Ивановна узнала от общих знакомых. Позвонила через три дня.

— Алла, это правда? Ты всё закрыла?

— Правда.

— Умница какая! — её голос сочился мёдом. — Я всегда знала, что ты справишься. Лёша не ошибся в тебе.

— Спасибо.

— Слушай, нам надо встретиться. Обсудить кое-что.

Встретились в кафе. Зоя Ивановна пришла нарядная, с укладкой. Заказала себе торт и капучино — я платила, разумеется.

— Аллочка, — начала она, помешивая кофе, — я тут подумала. Квартира-то осталась?

— Осталась.

— Ну вот. А я ведь тоже имею на неё право. Как мать Лёши.

Я медленно отставила чашку.

— Ты отказалась от наследства.

— Я отказалась от долгов! — она всплеснула руками. — Это разные вещи!

— Нет, Зоя Ивановна. Это одна вещь. Ты отказалась от всего — и от долгов, и от имущества.

— Но это же несправедливо! Квартира стоит три миллиона. Долги были миллион двести. Значит, чистыми остаётся почти два миллиона. Половина — моя!

Я смотрела на неё и не верила своим ушам.

— Ты хочешь получить деньги за квартиру, которую я спасла? После того как сбежала от долгов?

— Я не сбежала, я защитила себя! Мне шестьдесят пять лет, пенсия копеечная. Что я могла сделать?

— Могла разделить бремя. Могла помочь хотя бы морально. А ты исчезла на год и появилась, когда всё закончилось.

— Но это же Лёшино имущество! Моего сына!

— Было его. Стало моим. По закону.

Зоя Ивановна откинулась на спинку стула. Её лицо затвердело.

— Значит, так? Выгнать свекровь на улицу?

— Тебя никто никуда не выгоняет. У тебя своя квартира. Ты отказалась от наследства добровольно, у нотариуса. Документ подписала своей рукой.

— Я не понимала, что подписываю!

— Нотариус всё объяснила. Я сама слышала.

Она замолчала. Вертела ложечку в пальцах. Потом подняла на меня глаза — холодные, расчётливые.

— Я пойду в суд.

— Иди. Судья покажет твой отказ с подписью и печатью.

— Скажу, что была в состоянии шока. Сын только умер!

— Прошёл месяц после похорон. Ты была в здравом уме.

— Найду адвоката!

— Твоё право.

Мы сидели друг напротив друга — два человека, которых когда-то связывал Лёша. Теперь его не было, и связь превратилась в поле боя.

— Я не отступлю, — сказала Зоя Ивановна. — Это деньги моего сына.

— Это мои деньги. Которые я заработала, пока ты пила чай и смотрела сериалы.

Она встала, схватила сумку.

— Ты ещё пожалеешь.

Ушла, не попрощавшись. Счёт за её торт остался на столе.

Суд был через четыре месяца. Зоя Ивановна действительно нашла адвоката — молодого, амбициозного. Он строил линию защиты на том, что свекровь не осознавала последствий отказа, была подавлена горем, не получила должной консультации.

Нотариус выступила свидетелем. Подтвердила: разъяснила всё подробно, убедилась в понимании, дала время подумать. Зоя Ивановна настояла на немедленном оформлении.

Судья изучила документы. Отказ оформлен правильно, подпись подлинная, свидетели присутствовали.

Решение — в мою пользу.

Зоя Ивановна вышла из зала красная от злости. Бросила мне в спину:

— Ты обобрала старуху! Бог тебя накажет!

Я не обернулась.

Прошёл год. Свекровь не звонит, я не звоню. На кладбище к Лёше ходим в разные дни — негласная договорённость.

Иногда думаю: могла ли я поступить иначе? Отдать ей часть денег — не по закону, по совести?

Но совесть молчит. Год моей жизни ушёл на чужие долги. Год работы на износ, отказов, экономии. А она пришла на готовое — с протянутой рукой и угрозами. Квартира осталась моей. Единственное, что осталось от Лёши — кроме воспоминаний. Я её заслужила.