Свекровь требует извинений от пятилетней внучки, потому что та не выразила восторг от подарка

За семь лет брака я научилась многому. Готовить пирожки по рецепту свекрови (хотя мои всё равно «не такие»), улыбаться, когда хочется плакать, и говорить «спасибо» с искренней интонацией в голосе, даже когда внутри всё кипит от возмущения.

Мне тридцать два, и у меня прекрасный муж Олег, чудесная пятилетняя дочка Василиса, и... родители мужа. Ирина Вадимовна и Роман Анатольевич. Хорошие люди, честно. Просто у них есть одна особенность, которая сводит меня с ума уже много лет.

Они любят дарить подарки.

Казалось бы, что в этом плохого? Люди щедрые, думают о нас, заботятся. Вот только их подарки — это всегда то, что нужно им, а не нам. И после вручения обязательно следует подробнейшая лекция о том, какую замечательную, полезную, практичную вещь они выбрали.

Первый звоночек прозвенел на нашу с Олегом первую годовщину свадьбы. Ирина Вадимовна торжественно вручила мне коробку, перевязанную лентой. Внутри оказался чайник. Обычный, металлический, со свистком.

— Вот, Риточка, это тебе на кухню. Чайник, настоящий, надёжный. Не то что ваши пластиковые электрические — они же вредные, пластик выделяет что-то там в воду. А этот — на века! Сталь нержавеющая, свисток мелодичный. Мы с Романом таким уже двадцать лет пользуемся, нарадоваться не можем!

На моей кухне уже стоял прекрасный электрический чайник с терморегулятором. Подарок моих родителей. Но я улыбнулась, поблагодарила и убрала чайник со свистком в дальний шкаф.

Потом были шторы. Тяжёлые, бархатные, бордового цвета с золотыми кистями. Они бы идеально смотрелись в музее или, может быть, в театре. Но никак не в нашей светлой гостиной в скандинавском стиле, с белыми стенами и минималистичной мебелью.

— Это же классика! — восхищалась Ирина Вадимовна, разворачивая метры ткани прямо в нашей прихожей. — Бархат! Вы знаете, сколько это стоит? Зато солидно, богато смотрится. А то у вас эти тряпочки висят, несерьёзно.

Шторы переехали на антресоли.

Постельное бельё с аляповатыми розами — в кладовку. Оно, кстати, даже по размеру не подошло: простыня была на полуторную кровать, а у нас двуспальная. Но кого это волнует, когда «сатин, сто процентов хлопок, две тысячи нитей на сантиметр»?

Плед — тяжеленный, колючий, в цветах осенней листвы — аккуратно сложен на верхней полке шкафа. Халат для меня — на три размера не мой, из какой-то синтетической махры, которая электризуется и царапает кожу — повешен в самый дальний угол гардероба.

Я научилась. Честное слово, я стала экспертом в том, чтобы обходить острые углы. Принимаю подарок, благодарю, восхищаюсь (в меру, чтобы не переиграть), выслушиваю десятиминутную оду практичности подаренной вещи. А потом тихо прячу её подальше.

Но есть проблема. Ирина Вадимовна обладает удивительной памятью и наблюдательностью, когда дело касается её подарков. Она замечает всё.

— Рита, а где плед, который мы вам дарили? Что-то я его не вижу... — Ой, Ирина Вадимовна, он такой красивый, что мы его бережём. Для особых случаев. — Каких ещё особых случаев? Это же плед, им укрываться надо!

И я достаю плед, и он лежит на диване весь вечер их визита, а потом снова отправляется в шкаф.

Олег в этих ситуациях обычно отмалчивается. Он любит родителей, не хочет конфликтов, а я... я тоже не хочу. Поэтому терплю. Семь лет терплю.

Но месяц назад всё изменилось.

День рождения Василисы. Пять лет — серьёзная дата. Мы позвали обе семьи, накрыли стол, украсили комнату шариками. Василиска носилась по квартире в праздничном платье, счастливая донельзя.

Мои родители подарили ей набор для рисования и большую куклу, о которой она мечтала полгода. Сестра Олега — красивое платье, которое она покупала после консультации со мной. А потом настала очередь свёкров.

Ирина Вадимовна достала из пакета деревянную коробку.

— Василиса, иди сюда. Вот, это тебе от нас с дедушкой. Конструктор, деревянный! Развивает мелкую моторику, пространственное мышление, логику. Это не какие-то там китайские пластмаски, это экологически чистое дерево, ручная работа!

Василиса открыла коробку, посмотрела на деревянные брусочки внутри, сказала:

— Спасибо, бабушка. Спасибо, дедушка.

И вернулась к своей новой кукле.

Она не закатила истерику. Не швырнула коробку. Не сказала ничего плохого. Просто спокойно поблагодарила и продолжила играть в то, что ей действительно интересно. Ей пять лет. Она ребёнок.

Но для Ирины Вадимовны этого оказалось достаточно.

— Олег! — голос свекрови резко изменился. — Ты видишь это? Видишь, как твоя дочь себя ведёт?

Олег растерянно посмотрел на мать:

— Мам, а что случилось?

— Что случилось?! Мы выбирали этот конструктор! Специально искали! Это развивающая игрушка! А она даже не посмотрела толком!

Я попыталась разрядить обстановку:

— Ирина Вадимовна, она же поблагодарила. Просто сейчас увлеклась куклой, потом обязательно поиграет в конструктор...

— Не надо меня успокаивать, Рита! Я вижу, как вы её воспитываете! Избалованная, неблагодарная девочка! В наше время дети ценили подарки! А эта... эта...

Василиса стояла посреди комнаты, прижимая к себе куклу. Её губы задрожали, глаза наполнились слезами.

— Мам, прекрати, — Олег встал между матерью и дочкой. — Она ребёнок. Ей не обязано нравиться всё, что ей дарят.

— То есть ты тоже считаешь, что это нормально?! Роман, ты слышишь?!

Роман Анатольевич, до этого момента молча сидевший в стороне, поднялся:

— Ира, может, не надо при всех...

— Нет, надо! Пусть все видят, как они воспитывают ребёнка! Никакого уважения к старшим! Я требую, чтобы она извинилась!

Василиса заплакала. Не громко, без истерики — просто слёзы потекли по щекам, и она уткнулась лицом мне в юбку.

— Она не будет извиняться, — я сама удивилась тому, как твёрдо прозвучал мой голос. — Она ничего плохого не сделала. Она ребёнок, у неё есть право на собственное мнение.

Ирина Вадимовна побледнела:

— Вот значит как. Роман, одевайся. Мы уходим.

Они ушли. Праздник был испорчен. Василиса ещё долго всхлипывала, спрашивала, почему бабушка на неё кричала.

С тех пор прошёл месяц. Свёкры не звонят. Вчера вечером мы с Олегом сидели на кухне, и он наконец заговорил об этом.

— Мама ждёт извинений, — он вертел в руках чашку, не глядя на меня. — Отец написал.

— За что и кто должен извиняться, Олег?

— Не знаю, — он поднял на меня усталые глаза. — Честно, не знаю. Но мне от всего этого паршиво.

Я взяла его за руку:

— Мне тоже. Но я не буду заставлять нашу дочь извиняться за то, что она — ребёнок со своими желаниями. Твоя мама сама раздула из мухи слона.

Он кивнул:

— Я знаю. Но ссора с родителями давит на меня. Впервые я так серьёзно с ними поругался.

Я понимаю его. Правда понимаю. Но есть черта, которую я не готова переступить. Можно мириться с ненужными чайниками и страшными шторами. Можно улыбаться и говорить «спасибо» за колючие халаты. Но позволить обижать своего ребёнка за то, что она не изобразила достаточно восторга — нет.

Эту ссору начали не мы, её раздула свекровь. Понимаю, что возраст, что свои представления о жизни, но от этого не легче. Я бы извинилась, накричи свекровь на меня. Наступила бы на горло собственной песне и извинилась ради мира в семье. Дочку я не буду заставлять извиняться за то, в чём она не виновата.